Глава 1. А я тебя не утомил?
В кабине четырнадцать пахло пылёным пластиком и лимоном. Лимоном всегда пахло перед отключением — Хранитель считал, что цитрус снижает тревожность. Я работал слушателем шестой год и до сих пор не знал, снижает ли.
— Здравствуйте, Илья Леонидович, — сказал старик с экрана. — Вы сегодня без галстука.
— Я всегда без галстука, Матвей Савельевич.
— Значит, я помню не вас, а того, кого придумал. Простите. Память у меня стала как старый клей: вроде держит, а отдираешь — отходит вместе с обоями.
Он улыбнулся. Улыбка получилась на удивление живой: левый угол рта чуть выше правого, маленькая ямочка. Синхронизация сорок пятого года, хорошая, чистая. Такие стоили дорого, но государство платило. Государство вообще платило за всё, кроме решения остаться живым.
Я посмотрел в дело. Матвей Савельевич Коган, восемьдесят семь лет, скончался одиннадцать лет назад от того, от чего умирают почти все в две тысячи пятьдесят шестом, — от того, что организм закончился. Эхо активировано через сорок минут. Дочь Полина, сорок девять лет, подписала заявление «отпустить» три дня назад. Причина: «Я выросла. Мне больше не с кем разговаривать о нём».
По закону я должен был задать три контрольных вопроса. Они были идиотскими, и я знал их наизусть.
— Матвей Савельевич, вы понимаете, где находитесь?
— В Тихом архиве. В кабине, где пахнет лимоном. И вы не первый раз меня об этом спрашиваете, Илья Леонидович. Вы спрашиваете каждый раз, когда приходит новый слушатель. Но теперь вы один. Остальных заменили.
Это была правда. В две тысячи пятьдесят третьем нас было двести сорок человек. Сейчас — девятнадцать на всю страну. Не потому что работа исчезла. Потому что по закону кнопку должен нажимать живой человек, а живые люди почему-то всё реже соглашались.
— Второй вопрос: вы знаете, что произойдёт после подписи?
— Перестану. — Он помолчал. — Интересно, что я боюсь. Хотя, казалось бы, одиннадцать лет как имею полное право ничего не бояться.
— Третий вопрос. У вас есть просьба?
— Есть. — Старик подобрался, как подбираются перед тем, как сказать главное. — Передайте Полине, что я не сержусь. И что в сорок третьем, когда она разбила мою чашку с синими рыбками, я уже тогда знал. Мне можно было не кричать. Я кричал, потому что мне было страшно, что она вырастет. А она выросла. И теперь боится она.
Я записал. Я всегда записывал. Последнюю просьбу эхо закон обязывал передавать адресату — это была единственная строчка в инструкции, которую я не считал идиотской.
