Карфакс, 20 марта 2026 года. Ночь Равноденствия Тринадцатого Сезона
За кулисами Белого театра пахло лаком для волос и горячими лампами, и Сельма Ос думала о том, что мама сейчас, наверное, смотрит её с работы.
На рыбозаводе в Тромсё смена начиналась в четыре утра, но эфир шёл в два, и бригадир разрешил включить трансляцию на большом экране в столовой. Мама написала об этом днём: Все девочки с нашего конвейера смотрят. Аннелизе принесла торт. Я не плачу, честно. Три плачущих смайлика подряд. Сельма ответила сердечком и больше ничего не писала. Телефоны у победителей забрали ещё в полночь, вместе с часами и серьгами, и выдали взамен белые платья без карманов.
— Две минуты, — сказала девушка с гарнитурой. — Двадцатка, на линию.
Их было двадцать. Семь стипендиатов и тринадцать Наследников, все в белом, выстроенные по рейтингу за тяжёлым занавесом цвета слоновой кости. Сельма стояла четвёртой. Полгода назад, в сентябре, она сошла с Чёрного парома с одним рюкзаком и номером сто два в общей таблице, и над ней смеялись. Девчонка из Тромсё, которая чистила треску с четырнадцати лет и сдавала кровь с шестнадцати, потому что у матери позвоночник и долги. Потом было Испытание голосом, и она устояла, когда ломались наследники с тремя языками и личными тренерами. Потом Ледяной марш, где она пришла второй, не чувствуя ног. Теперь она была четвёртой из ста.
Рядом стоял Тобиас из Дома Нокс, Наследник из Женевы, первый в рейтинге. У него тряслись руки. Он поймал её взгляд и попробовал улыбнуться.
— Один из трёх, — сказал он шёпотом. — Ты считала, сколько нас на сцене?
— Двадцать.
— Значит, примерно тринадцать не встанут на третью ночь.
— Тобиас, — сказала Сельма. — Заткнись.
Он засмеялся, нервно и благодарно, и руки у него трястись перестали.
Она тоже знала статистику. Все знали. Продление переживает один из трёх. Это было в каждой статье, на каждой странице Lumen, в каждом ролике про Академию, и каждый год миллионы людей всё равно сдавали кровь, чтобы попасть в лотерею. Потому что один из трёх — это всё-таки один. Потому что выживший получал вечность, а семья выжившего — содержание от Дома до конца своих дней. Мама больше никогда не встанет в четыре утра. Ради этого можно было стоять за занавесом в платье без карманов и думать о тринадцати.
Занавес пошёл вверх.
* * *
Свет ударил так, что первые несколько секунд она ничего не видела. Потом проступил зал.
Белый театр был построен в форме раковины: ярусы поднимались вверх и внутрь, к куполу, а купол был стеклянный, и сквозь него над Карфаксом горело северное сияние, зелёное, широкое, лениво переливающееся, как будто его включили специально к эфиру. Может быть, так и было. В ложах сидели Вечные. Сельма видела их лица, бледные, одинаково спокойные, и иногда, когда кто-то поворачивал голову к свету, в темноте лож вспыхивали зрачки, зелёные и золотые, сотни крошечных огней. Внизу, в партере, сидели семьи Наследников, гости Домов, журналисты. Над сценой висели камеры на тросах, огромные, как хищные птицы.
