Карета качнулась и встала. Я прижала ладонь к груди, где под воротником прятался изумрудный кулон, и заставила себя разжать пальцы.
Всю дорогу от Этерниса я готовилась не удивляться. Мать двадцать лет стряпала в богатом доме, я выросла среди чужого серебра и знала, чем пахнут деньги — воском, кофе, крахмальным бельем. Так я себе твердила, сидя на бархатном сиденье и не решаясь откинуться на спинку, чтобы не измять юбку. А потом возница откинул подножку, подал руку в белой перчатке, и я вышла на мощеный двор. И задрала голову.
Академия стояла на холме над излучиной реки, и охватить ее одним взглядом не выходило. Светлый камень, отмытый ночным дождем, отдавал розовым в раннем солнце. По кругу поднимались двенадцать башен, каждая под своим цветом: медь, синева, зеленое стекло, ловившее свет так, что резало глаза. Между ними висели крытые галереи, увитые чем-то живым и цветущим не по осенней поре. Внизу дорожки были выложены плиткой с прожилками, будто срезы камня, и по ним, не глядя под ноги, шли люди в плащах, каждый из которых стоил дороже всего, что я нашила за свою жизнь.
Я стояла с приоткрытым ртом, пока не спохватилась и не закрыла его. Ветер трепал тяжелый шелковый подол — за одну вышивку по краю в мастерской я запросила бы месячную плату. Теперь эта юбка была моей.
— Госпожа Морвейн?
Я вздрогнула, серьги качнулись и кольнули шею холодком драгоценных камней.
У ворот, между двух столбов с вырезанными в камне знаками Зодиака, стоял человек в темной форме с серебряным шитьем. Он держал раскрытую книгу в кожаном переплете и смотрел на меня спокойно, тем взглядом, каким смотрят на тех, кому положено кланяться.
— Да, — выговорила я. Голос сел, и я откашлялась. — Да, это я.
— Ваши бумаги, госпожа.
Я полезла в расшитую бисером сумочку, крохотную снаружи и бездонную внутри. Рука привычно ждала наткнуться на дно, но пальцы ушли глубже локтя и вытащили свернутые документы. К такому я не привыкла до сих пор и всякий раз внутренне готовилась, что фокус вдруг перестанет работать.
Человек развернул бумаги и повел пальцем по строчкам.
— Аврелия Морвейн, — прочитал он. — Дом земли, знак Девы. Поместье у Золотых Озер.
Каждое слово он произносил медленно. Я кивала. И с каждым кивком яснее чувствовала кулон — теплую точку под ключицей, от которой по коже расходилось слабое покалывание. Пальцы сами потянулись прижать его ближе через ткань. Казалось, стоило человеку всмотреться пристальнее, задержать взгляд выше моего подбородка — и сквозь наведенные черты проступило бы собственное лицо, узкое, с россыпью веснушек на скулах.
