Я проснулась от скрипа половицы в коридоре – у этой старой доски, всегда был свой, особый голос: не громкий, не угрожающий, а такой, будто она ворчит себе под нос: «Ну вот, опять. А я-то надеялась, что сегодня можно просто полежать». Я приоткрыла один глаз, потом второй, потом снова закрыла: утро ещё не началось, а я уже чувствовала себя лишней на этом празднике жизни – как ложка, которую забыли на столе после ужина и теперь она лежит, слегка растерянная, и не знает, радоваться ли, что её не убрали, или грустить, что про неё забыли.
В комнате слегка пахло мятой – запах вчерашнего чай всё ещё висел в воздухе, как робкое обещание, что всё будет нормально, если не проверять это слишком часто. Барсик лежал на подоконнике, вытянув лапы так, будто собирался благословить двор‑колодец. Взгляд кота можно было понять без перевода: «Ты опять тянешь. Моё терпение не бесконечно. А между прочим, у меня график: в девять – медитация, в десять – охота на пылинку, и я не могу сдвигать всё из‑за твоей человеческой лени».
– Доброе утро, мой пушистый тиран, – сказала я, натягивая колючий свитер со спинки стула. Он кололся – ровно настолько, чтобы не дать мне поверить в сахарную вату и прочие иллюзии уюта. В этом тоже была своя честность: мир напоминал, что мягкость – это не отсутствие шероховатостей, а умение с ними уживаться.
На кухне чайник ждал, как старый друг, который знает все твои слабости и всё равно готов составить компанию. Щёлкаю кнопку – он сначала заворчал, запыхтел, а потом вдруг всхлипнул и затих, обиженный, что я не поговорила с ним о смысле бытия до закипания. У нас негласный договор: он делает вид, что греется из принципа, я делаю вид, что не замечаю его театральности. В конце концов, у каждого свои способы справляться с утром.
Пока вода согревалась, я положила в миску Барсику еду. Он принялся за завтрак с царственной неторопливостью. Весь его вид говорил, что я, так и быть, на сегодня прощена. А я подошла к окну. Двор‑колодец в этот час выглядел как шкатулка, которую забыли закрыть: тени лежали на стенах длинными мазками, будто город тоже потягивался, не торопясь вставать. У скамейки кто‑то оставил зонт. Он стоял, накренившись, как человек, который слишком долго слушал чужие глупости и ушёл, хлопнув дверью прямо посередине чужой фразы – и теперь будто говорил: «Я тут. Я не ушёл совсем. Просто мне нужно было выйти на минуту, чтобы не сказать лишнего».
Я заварила чай с мятой По утрам он кажется предвестником спокойствия. Кофе я оставляла на потом, для визита в свою любимую кофейню. Маленький ритуал, чтобы день не превращался в спринт: сначала – шаг, потом – глоток, потом – ещё один шаг.
