— Миша, ты до обеда собираешься спать? Мусор сам себя не вынесет!
Мама. Я открыл глаза и боялся повернуть голову. Если повернусь, голос исчезнет. Останется будильник, серая стена съёмной квартиры и поясница, с которой каждое утро приходилось договариваться отдельно.
— Михаил! Я с кем разговариваю?
В стену за моей головой ударили чем-то твёрдым. Трубой пылесоса, кажется. В этом месте мама всегда цепляла обои, а потом говорила, что их ободрал я.
Обои были на месте. Коричневые ромбики, в каждом — маленькое золотое солнышко. У стены стоял шкаф, на котором я когда-то процарапал «М+Л». Люба впоследствии вышла за другого. Шкаф пережил наши чувства значительно успешнее.
Я сел.
Спина молчала.
Сел ещё раз, уже намеренно: лёг, поднялся, повернулся вправо. Ничего. Ни прострела, ни хруста, ни привычного ощущения, будто ночью кто-то заменил позвоночник плохо смазанной велосипедной цепью.
На мне были синие трусы. Колени — собственные, только без тех некрасивых складок, к которым я давно привык. Руки крепкие, пальцы без припухлостей.
Я потянулся к тумбочке за телефоном.
Телефона не было.
Лежали наручные часы, расчёска и половина газетного листа. Сверху — ключи на кольце с пластмассовым футбольным мячом. Этот мяч я помнил. В девяносто третьем он треснул, и я выбросил его возле вокзала.
Тогда мне было двадцать восемь.
Последнее, что я помнил, относилось совсем к другому возрасту. После работы я поел, открыл на телефоне фотографии каких-то приморских гостиниц, решил, что ехать сейчас дорого, и уснул прямо поверх покрывала. Шестьдесят один год, умеренно полезный сотрудник, два шкафчика одежды и чайник, который приходилось выключать рукой. Никаких ярких вспышек. Даже сердцем прихватить не успело.
Теперь на стене висел календарь с речным вокзалом.
Я встал так быстро, что ударился бедром о стол. Боль оказалась великолепная: короткая, молодая, без последствий на три дня.
На календаре оставалось: «13 июля. Суббота».
Внизу — 1991.
— Господи, — сказал я.
— Он мусор тоже не вынесет, — отозвалась мама из коридора.
Я вышел к ней. Она была в зелёном халате. Пятьдесят один год, каштановые волосы с первой сединой у висков, очки на цепочке. В руках — совок, на лице — вполне заслуженное недовольство. Я видел её такой последний раз не вчера. Не год назад. Не десять. Мама посмотрела на меня, и выражение её лица изменилось.
— Ты чего?
Я обнял её. Осторожно сначала, будто можно сломать. Потом прижал к себе и закрыл глаза. Пахло стиральным порошком, кремом для рук и нашей кухней. Этот запах никакая память не могла вернуть целиком. Она всё время подсовывала отдельные картинки: мама у окна, мама с сумкой, мама в больнице. А сейчас я уткнулся в её волосы и впервые за много лет не мог придумать, что сказать.
