Запах дешевого растворимого кофе и старой пыли в аудитории номер 402 — вот чем пах мой вторник. Не свободой, не молодостью, не перспективами, которые нам обещали на дне открытых дверей три года назад. Пылью. Она оседала на партах с облупившимся лаком, висела в луче проектора серыми, ленивыми пылинками и скрипела на зубах, когда я случайно выдыхала ртом.
Я сидела на галерке, подпирая щеку кулаком. Лекция по гражданскому праву тянулась, как жевательная резинка, прилипшая к подошве. Преподаватель, Аркадий Семенович, монотонно бубнил что-то о ничтожных сделках. Его голос был идеальным снотворным. Я обвела взглядом аудиторию. Слева от меня парень из параллельной группы спал с открытыми глазами, его зрачки медленно двигались под веками вслед за текстом на слайде. Справа девчонки листали интернет-магазины, обсуждая новую коллекцию сумок.
А у меня вибрировал телефон.
Он лежал экраном вниз, но я чувствовала эту вибрацию всем позвоночником. Третий звонок за последние десять минут. Мама. Снова.
Я сбросила вызов, сунув гаджет глубже в карман джинсовки. Мы поссорились вчера вечером. Глупо, до слез, из-за того, какую кашу мне сварить на завтрак. Овсянку или манную. Будто это вопрос государственной важности. На самом деле мы просто обе устали. Они — тянуть ипотеку и делать вид, что их жизнь удалась идеально. Я — притворяться, что юрист из меня выйдет лучше, чем бариста.
Телефон завибрировал снова. Четвертый раз.
Это было уже ненормально. Мама никогда не была навязчивой. Если я сбрасывала, она писала сообщение: «Целую, купи молока». Но сейчас звонков было пять. Шесть.
Тревога холодной иглой кольнула где-то под ребрами. Я тихо, стараясь не шуршать курткой, вытащила телефон. Дрожащим пальцем разблокировала экран. Пропущенные вызовы шли один за другим. А последним было сообщение в мессенджере. От отца. Всего два слова, написанные заглавными буквами:
«ДОМИНИКА. СРОЧНО. ПЕРЕЗВОНИ».
В горле пересохло мгновенно. Аркадий Семенович продолжал вещать про оспоримые сделки, приводя в пример какой-то договор купли-продажи коровы в Рязанской области в девяносто восьмом году. Корова. Сделка. Мне показалось, что воздух в аудитории стал густым и тяжелым, как вода. Я больше не могла сидеть здесь и слушать про коров.
— Можно выйти? — хрипло спросила я, даже не поднимая руки.
Аркадий Семенович осекся на полуслове и недовольно посмотрел поверх очков.
— Куровская, если вам плохо, идите в медпункт, а не нарушайте учебный процесс.
— Мне нужно позвонить, — выдавила я. — Это срочно. Родители.
Слово «родители» сработало как пароль. В нашей культуре семья — это святое. Даже старый сухарь-профессор это понимал. Он тяжело вздохнул, махнув рукой в сторону двери.
