Пробуждение было возвращением в могилу.
Сначала – звуки. Металлический лязг капельницы, шипение кислородной подушки, мерный писк кардиомонитора. Это были звуки реальности – грубые, неуклюжие, лишенные той текучей многомерности, что была в мирах. Они били по сознанию, как камни.
Потом – запахи. Резкий дух антисептика, приторная сладость жидкого питания, пыль, въевшаяся в старые больничные стены. Ни запаха ветра, несущего аромат несуществующих цветов, ни запаха страха, который там был почти осязаем.
И только потом – ощущение тела. Тяжелое, непослушное, чужое. Лекарственная вата в голове. Огненная лента боли, туго обвившая ребра и плечо. И самое главное – густая, непроглядная темнота перед глазами. Не ночная тьма, не тень. Абсолют. Пустота.
Рина лежала неподвижно, прислушиваясь. Она училась различать мир по звукам дважды: сначала там, в лабиринтах кошмаров, где скрип мог быть шагом охотника, а шелест – дыханием самой реальности. Теперь – здесь. Шаги за дверью: тяжелые, мужские – санитар; легкие, быстрые – медсестра. Голоса: усталый баритон врача, визгливое бормотание пациентки из соседней палаты.
Её разум, отточенный годами выживания в пространстве, где мысль материальна, с жадностью хватался за эти детали, строя карту. Палата. Одна. Дверь слева. Окно – справа? Нет, слепящего пятна солнца на лице не было. Значит, окно напротив, но день пасмурный или шторы закрыты. Рукой, которой не было перелома, она осторожно ощупала простыню, края матраса, нашла пульт вызова. Кнопка – выпуклая точка в пластике.
Они сказали ей: «Вы в безопасности, Катерина. Вы в Городской клинической больнице № 7. Вы вышли из комы».
Кома. Слово, от которого мороз пробегал по коже. Обывательское, успокаивающее слово для того, что она пережила. Оно не передавало ни масштаба, ни ужаса, ни чуда. Оно стирало лагерь «Последний якорь», пение ветра в разноцветных каньонах, светлячков, рожденных из детских воспоминаний. Оно стирало металлический скрежет «пожирателей» и холодную дрожь камня в пещерах.
Оно стирало его.
— Лео.
Имя отозвалось не в ушах, а где-то в глубине грудной клетки – болезненной, живой вибрацией. Он был её компасом в безумии, её щитом в кромешной тьме, её обещанием, что где-то существует не-кошмар. Он вернул её. Ценой, о которой она боялась думать.
Она сжала пульт. Пластик затрещал. Медсестра, зашедшая проверить давление, вскрикнула:
— Что вы делаете? Успокойтесь!
— Мне нужно… найти человека, — голос Рины звучал чужим, ржавым от неиспользования. — Леонид. Он… он искал меня. Где он?
