Миссия в пламени 1812 года
Отряд «Гроза» ещё не успел стряхнуть с амуниции вековую пыль Киевской Руси, как судьба — в лице командования — уже занесла над ними свою историческую длань. Капитан Владимир Соколов, недавно произведённый в полковники и оттого ощущавший каждый миллиметр новых погон как бремя государственной важности, мрачно взирал на приказ. Сержант Сидоров — человек, чья душа была проста, как устройство лома, но надёжна, как тот же лом, — уже предвкушал очередную вылазку. Инженер Котов, вечно перепачканный машинным маслом и скепсисом, копался в настройках хроноранца, бормоча о нестабильности потоков. И лишь специальный агент Роман Малевич, чей взгляд, казалось, пронзал саму ткань реальности, спокойно складывал амуницию, с лёгкой усмешкой слушая новые вводные.
— Значит, так, господа офицеры, — отчеканил полковник Соколов; его голос скрежетал, как несмазанная рессора. — Вводная: Москва, сентябрь 1812-го. Пожар. Цель — реликвия из дома Мусина-Пушкина. Летопись, за которой учёные из будущего готовы продать душу дьяволу.
— Языковой барьер, — коротко бросил Малевич, не отрывая взгляда от карты. — Без французского мы там как глухонемые на ярмарке.
— Вот именно поэтому, — полковник скривился, словно проглотил лимон, — командование решило усилить группу э-э-э лингвистической поддержкой.
Дверь отсека распахнулась, и в помещение впорхнули два изящных, словно вырезанных из фарфора, создания. Идеальный французский протокол в юбках, с глазами, горящими интеллектом и каким-то опасным пониманием суеты мужского мира. Полковник Соколов, который ещё минуту назад чувствовал себя вершителем судеб, вдруг ощутил себя неловким школяром. Он побагровел, вытянулся по струнке и рявкнул что-то нечленораздельное, больше похожее на кашель раненого лося.
Сержант Сидоров, завидев «подкрепление», расплылся в улыбке, от которой у новобранцев обычно подкашивались колени, и козырнул с такой лихостью, что едва не сбил лампу дневного света. Инженер Котов, наоборот, оживился, с интересом разглядывая не столько девушек, сколько их непривычную для боевого выхода экипировку, явно прикидывая, сколько полезных вещей можно туда запихнуть поверх словарей.
— Та-ак, — протянул Сидоров, подмигивая Котову. — Жизнь налаживается.
Полковник Соколов, наконец обретя дар речи, бросил злой взгляд на Малевича, который с невозмутимым видом наблюдал за этой сценой, словно режиссёр за плохо сыгранным спектаклем. «Ну, здравствуй, историческая справедливость, — подумал Соколов, затягивая ремни разгрузки. — Здравствуй, Бонапарт проклятый. И здравствуйте, проблемы, имя которым — две очаровательные переводчицы». Война вступала в новую фазу, где порох пахнет женскими духами, а главный враг — не французский гренадер, а собственная солдафонская гордость.
