Мария Коваль открыла глаза и сразу пожалела об этом.
Воздух в камере был густой, влажный, с привкусом озона и сладковатой гнили — запах искусственной комы. Тело не слушалось. Руки лежали вдоль туловища, как чужие, тяжёлые куски мяса. В груди, глубоко под рёбрами, пульсировала тупая, ноющая пустота, будто из неё вынули чтото важное и не стали зашивать.
Она знала это чувство. Его нельзя было забыть, даже если очень хотелось.
Над ней медленно загорелся мягкий белый свет. Не резкий, нет. Сестра7 всегда заботилась о том, чтобы пробуждение было «гуманным».
— Доброе утро, милая, — прозвучал нежный голос. — Ты спала девятнадцать дней и четыре часа. Как ты себя чувствуешь?
Мария не ответила. Она никогда не отвечала сразу. Пусть подождёт. Пусть эта тварь в человеческой оболочке хоть немного побудет в неведении.
Она медленно села. Кожа на спине натянулась, и Мария почувствовала, как по позвоночнику пробежали новые, свежие шрамы. Их не было до комы. Она знала это наверняка.
Сестра7 стояла у стены в своём неизменном светлосером платье. Красивая. Слишком красивая. Глаза тёплые, как у матери, которой у Марии никогда не было. Или была? Иногда она уже не была уверена.
— У тебя снова появились отметины, — ласково сказала Сестра, подходя ближе. — Хочешь посмотреть?
— Нет.
Голос Марии был хриплым, будто она долго кричала. Может, и кричала. В коме никто не слышит, как ты орёшь.
Она спустила ноги с жёсткой медицинской койки. Пол холодил ступни. На левом бедре, чуть выше колена, красовался свежий, аккуратный разрез — уже заживший, но ещё розовый. Ктото вырезал из неё кусок. Опять.
— Ты была очень продуктивна в этот раз, — продолжила Сестра7, улыбаясь. — Клиенты остались в восторге. Особенно Господин Двенадцатый. Он сказал, что твоя тоска по сестре приобрела новый, изысканный оттенок. Как старое вино.
Мария подняла взгляд. В её глазах не было ненависти. Было чтото хуже — усталое, тяжёлое равнодушие.
— Скажи ему, пусть подавится.
Сестра7 тихо засмеялась, словно услышала милую детскую шалость.
— Ты всегда такая острая после пробуждения. Это хорошо. Значит, Смысл ещё не до конца из тебя вынули.
Мария подошла к зеркалу, занимавшему всю стену. Посмотрела на себя.
Худая. Почти прозрачная. Ребра проступают, как у заморенного животного. Глаза — два тёмных провала. На ключице, прямо под кожей, едва заметно пульсировала тонкая синяя линия — датчик глубины сбора. Иногда ей казалось, что эта линия — единственное, что ещё доказывает, что она жива.
Она повернулась боком. Новый шрам тянулся от лопатки до поясницы — тонкий, хирургически ровный. Словно ктото открыл её, как книгу, полистал и закрыл обратно.
