День клонился к беспокойному закату, и усталые пятки молодого Подмастерья спешили, сбиваясь, по острой брусчатке по направлению к жилищу, в скромную, низкую, грязную каморку для ночевки, которую какому-то больному разуму однажды показалось правильным величать “домом” – и все, словно голосуя за введение очередного хамского побора, единодушно подхватили. Подмастерье, голодный, простывший, шмыгал носом и сглатывал, пытаясь одновременно прочистить дыхательные пути и слегка угомонить сосущий желудок; на ужин его ждали краюха жидкого хлеба и кружка кипятка с чесноком – выпьет, закусит, а утром, глядишь, немного отпустит, и новые двенадцать часов монотонной обработки кожи пролетят чуток повеселее. Надежда – то, что держало Подмастерье на плаву вот уже третий год, все то время, что прошло с тех пор, как он покинул родные края и отправился на обучение, или же, как говорил его отец, “покорять Город”. Город покоряться не хотел, по крайней мере, какому-то Подмастерью, и теперь он, с трудом соображая, что делает, свернул на злополучную Улицу, дабы сократить свой путь и оказаться в холодной кровати на пару минут пораньше.
Улица приобретала свою мрачную репутацию долго и тщательно: лет сто назад это был квартал воров и головорезов, и вот уже целый век окна близлежащих домов на эту Улицу не выходили; затем она служила местом встречи наемных убийц и их заказчиков, ну а в последнее время ее занимали пришлые орды побирающихся кочевников. Рискнешь проскочить мимо – останешься без последних штанов. Но тут вот какое дело: месяца четыре назад сто сорок седьмой (с момента начала счета, а начали его, как будто, совсем недавно) правитель Города, Фридрих II Рыжий, поручил своей свирепой, бесстыжей братии очистить вверенную ему территорию, включая Улицу, от “Смуглой Скверны” и, что даже удивительно, у него получилось: исчезли баулы, лохмотья и лошади, и только брусчатка в закатном свете выглядела более алой, чем обычно, еще храня память о том, что здесь происходило нечто страшное. Улица стала пустынной, следовательно, наверняка безопасной; но жители Города, обходившие эти места стороной буквально с рождения, не могли заставить себя вдруг отбросить все предрассудки и снова использовать ее по прямому назначению.
А вот Подмастерье рискнул. Простуда только придавала ему решимости: он быстро, лихорадочно шагал, вперившись в одну случайную точку на горизонте, он с силой, как бык, дышал, разбрызгивая содержимое заложенного носа по сторонам и лодыжкам, он понимал, что если кто-то встанет у него на пути с дурными намерениями, нужно будет собрать оставшиеся силы, толкнуть, ударить и броситься наутек; в общем, он
