Первое, что почувствовала Мин Джи-Ён, — это холод.
Не обычный холод, от которого достаточно надеть свитер или включить обогреватель. Это был абсолютный холод, идущий откуда-то изнутри, будто её тело забыло, что значит быть тёплым. Холод квантового сна, когда каждый атом замирает в суперпозиции между существованием и небытием.
Потом пришёл свет.
Резкий, клинический, бьющий в глаза сквозь всё ещё полупрозрачные веки. Джи-Ён попыталась поднять руку, чтобы закрыться от него, но пальцы не слушались — мышцы были ватными, будто принадлежали кому-то другому.
— Дыхание стабилизировалось, — донёсся откуда-то сверху спокойный мужской голос. — Сердечный ритм в норме. Нейронная активность... секунду... да, паттерн соответствует базовой матрице. Доктор Мин, вы меня слышите?
Джи-Ён хотела ответить, но из горла вырвался только хрип. Язык был деревянным, рот — сухим, как будто она провела шесть месяцев в пустыне.
А ведь именно шесть месяцев она и провела. Только не в пустыне.
В ничто.
— Не торопитесь, — голос стал ближе, мягче. — У вас есть время. Протокол разархивации требует минимум двадцати минут полной адаптации. Сейчас прошло только три. Просто дышите.
Дышите.
Джи-Ён сосредоточилась на этом простом действии. Вдох. Выдох. Лёгкие наполнялись воздухом — прохладным, стерильным, с лёгким привкусом озона и чего-то сладковатого. Медицинские синтезаторы. Значит, она в лаборатории разархивации. Значит, она дома.
На Земле.
Воспоминания начали возвращаться, как осколки разбитого зеркала, складывающиеся в цельную картину. Марс. Исследовательская станция «Скиапарелли-7». Шесть месяцев калибровки квантовых резонаторов для новой системы архивации. Красные пустыни, видимые из иллюминатора модуля. Последний вечер перед отлётом — она сидела в своей каюте, записывая голографический дневник.
Что она там говорила?
Джи-Ён попыталась вспомнить, но память была странно размытой, как фотография, слишком долго пролежавшая на солнце.
— Доктор Мин, — голос снова. — Попробуйте открыть глаза.
Она попробовала. Веки поддались неохотно, ресницы слиплись. Мир предстал перед ней расплывчатым пятном белого и серого. Потом контуры стали чётче.
Над ней склонилось лицо. Молодое, с мягкими чертами, в обрамлении тёмных волос, аккуратно уложенных набок. Карие глаза смотрели с беспокойством и... облегчением?
— Тэ-Джун? — выдавила она. Голос был хриплым, чужим.
Ким Тэ-Джун улыбнулся, и Джи-Ён почувствовала странное тепло в груди. Почему она так рада его видеть? Конечно, он её ассистент, они работали вместе три года до её отлёта на Марс, но эта радость казалась... избыточной. Слишком личной.
