Пролог. Две песчинки в часах мироздания
Он забыл, когда в последний раз слышал тишину.
Тишина была везде – она заползала в вентиляцию, оседала на приборах, толстым слоем пыли ложилась на панели управления. Генераторы гудели ровно, монотонно, но этот гул уже давно стал частью пустоты, ее голосом, таким же бессмысленным, как шорох песка в мертвой пустыне.
Старик сидел в кресле пилота.
Кресло было слишком широким для его иссохшего тела, и он проваливался в него, как в объятия великана. Руки, покрытые сетью морщин и пигментных пятен, неподвижно лежали на подлокотниках. Костяшки пальцев побелели – он сжимал их слишком сильно, хотя сам этого не замечал. Давно уже не замечал ничего, что делало его тело.
Перед ним, в полумраке рубки, висел скафандр.
Он был пуст.
Скафандр закрепили у переборки много лет назад – бережно, почти ритуально. Шлем смотрел прямо на старика прозрачным забралом, за которым давно уже не было ни дыхания, ни взгляда, ни тепла. В отражении тусклого света аварийных ламп старику иногда казалось, что там кто-то есть. Тень. Силуэт. Улыбка, которую он помнил лучше, чем свое собственное лицо.
– Лира, – прошептал он, и голос рассыпался сухим кашлем.
Имя упало в тишину и не нашло отклика.
Сколько лет прошло? Он сбился со счета после двухсот пятидесяти. Тогда он еще вел дневник, выцарапывал зарубки на стене технического отсека, но стена закончилась, а пальцы перестали слушаться. Календарь превратился в бессмысленную игру. Что такое год, если звезды за иллюминатором замерли навечно? Что такое день, если ты давно уже не отличаешь сон от яви?
Снаружи, за толстой броней «Циклопа», проносились эпохи. Там рождались и умирали цивилизации, взрывались сверхновые, гасли солнца. Там время неслось вскачь, как обезумевший табун. А здесь, в этой железной скорлупе, оно ползло, застывало, сворачивалось в кольца, как змея, кусающая собственный хвост.
Иногда старик включал внешние обзоры.
Он смотрел, как меркнет его родная планета. Сначала она была яркой точкой, потом – тусклой, потом – едва различимой пылинкой среди миллиардов других. Он смотрел, как гаснет солнце Лиры, и в этом не было боли. Только усталость. Только странное, ледяное спокойствие человека, который пережил всех и вся.
Он пережил свою эпоху.
Он пережил свою любовь.
Он пережил самого себя.
Зачем он здесь? Вопрос, который он задавал себе каждое утро, просыпаясь в холодном поту от очередного кошмара. Кошмары были всегда одни и те же: он снова молод, он держит ее за руку, люк открывается, она уходит, а он остается. И просыпается с криком, который никто не слышит.
