Наш поезд начался на платформе девятьсот тридцать четыре, ровно в полдень. За пару секунд до старта я успела подумать, что в старину поездом называли составной транспортный объект, а не высокотехнологичный процесс перемещения.
Мир менялся, а следом за ним трансформировался язык. Поездить по Солнечной системе мог почти любой реальный: для этого достаточно было подняться на лифте до орбитальных платформ и принять соглашение.
Последнее время оформлять этот поезд стали в ментажном стиле, с концептами докосмической старины и соответствующими условностями.Из-за этого пассажирам пришлось впадать в актуальность прежних языковых оборотов. Визуально поезд вновь оказывался видом транспорта – с вагонами и паровозом.
Пассажиры замечали свист из паровоза и зацикленный перестук откуда-то со стороны гравитационного узла. Платформа скрывалась от пассажирского взора: сначала позади, а потом в клубах декоративного дыма.
Следующая остановка, Циолковский.
Вагон первого класса, так называемое купе. У меня оказалось три соседа, двое из которых мнимые, предоставленные искином поезда.
Один из троицы настоящий, однако, деперсонализация – обязательное условие передвижения по космосу. Стремление разгадать личность попутчика, одна из движущих сил поезда.
Я дотронулась до полей сенсорной шляпки и приступила к активации древнего ритуала:— Поехали!
— Воистину поехали! — тут же отозвалась вторая дама, прикладывая кончики пальцев к своей шляпке.
Вот и думай, готовилась ли она подобно мне или же так реагируют на активность пассажира мнимые личности. В пользу мнимости говорила быстрая реакция, опровергать мою гипотезу пыталось ироничное выражение лица дамы.
Наши спутники мужского пола, вопреки древнему этикету, застыли в молчании: то ли искин тормозит, то ли оба не удосужились ознакомиться с парадигмой до отправления и сейчас стремительно изучали свои роли в расширенной реальности.
Хотя отчего оба? Это первый класс, то есть, реален был лишь один из троицы. В таком случае дама имела чуть больше шансов оказаться настоящей.
На всякий случай я пригляделась к её аватаре. Архаика конца девятнадцатого века, туго затянутая корсеть, по нейронам которой время от времени проскакивали декоративные искры, платье в пол, с оборками и микроманипуляторами, скрытыми среди трёхмерной вышивки.
Шляпка почти как моя, под солому – это фетиш текущей недели. А вот лицо типичное, югазиатное, лет тридцати-пятидесяти, по три зрачка в глазу.
— Юфимия Трамаунт, полевой архитектор и блокодел, — видя, что никто не спешит представить свой образ остальным, сообщила я, спровоцировав смущение на мужских лицах.
