Город начался со стены, его опоясывающей. Даже сверху и издалека было видно, что держалась она больше на честном слове: кладка осыпалась целыми пролётами, в проломы натекло песку, а где не справился песок, справлялись местные, пристроив к древнему оборонительному валу свои лачуги, приспособив его под заднюю стенку. Ставили эту ограду, надо думать, первые колонисты, явно против лидскорпионов, в те времена, когда твари бродили по ночам поодиночке и от одиночки камень ещё спасал. С тех пор насекомые научились ходить строем, а стену так ни разу и не подлатали, и выходило, что из двух сторон этого давнего спора за век поумнела только одна.
Дальше за периметром громоздился столичный полис. Расти вширь ему не давала всё та же стена, и город, как всякий упрямый организм, полез вверх: красные каменные коробки стояли одна на другой, верхние опирались на крыши нижних, между ними висели мостки, бельё и что-то, что издали сходило за лестницы. Муравейник из красного камня, только без муравьиной дисциплины: каждый строил как умел и на чём придётся. Ближе к центру камень выпрямлялся, улицы раздавались вширь, мелькала зелень и сеть приличных фасадов, но порядок жил там на честном слове, как парадная рубашка на человеке, который трое суток не вылезал из караула.
Вскоре город ушёл за корму вместе с красным цветом, и под нами поплыли песчаные холмы. На самом высоком из них, выставленная напоказ, белела вилла в колониальном стиле: белый камень, колоннады в два яруса, веранды под навесами, галереи, которые вели главным образом к другим галереям, и вокруг всего этого зелень такая густая, что пустыня не решалась подойти ближе. Посреди зелени били фонтаны. На фонтаны я смотрел дольше, чем на дом. В поселении, где мы держали оборону, на всю площадь приходился один колодец, а здесь воду подбрасывали в воздух, чтобы полюбоваться, как красиво она падает обратно.
В своей прошлой жизни я повидал немало богатых домов. Одни прятали деньги от гостей, другие ими гостей встречали, как встречают хлебом-солью, только вместо каравая на рушнике лежала выписка со счёта. Этот особняк был из вторых и предъявлял выписку ещё на подлёте.
Вельбот сел на площадку у сада. Едва откинулся люк, жара легла мне на плечи всем своим весом. У края площадки нас уже ждали. Мажордома я поначалу принял за человека: седые виски, ливрея, лицо дворецкого из старого хорошего дома. Выдало его солнце. Под таким солнцем с живого человека в ливрее течёт ручьём, а у этого на лице не блестело ни капли. Поклонился он ровно на ту глубину, какой Ипполит требовал от себя и, к моему несчастью, от меня.
