Серая мгла Пустошей, казалось, была единственной константой этого мира. Она не менялась в зависимости от времени суток, не реагировала на смену сезонов, не расступалась перед ветром. Она просто была — вездесущая, всепроникающая, равнодушная ко всему живому. И двое путников, медленно бредущих по выжженной, потрескавшейся земле, были частью этого пейзажа — такими же серыми, такими же незаметными, такими же лишёнными какой-либо пафосной героики.
Арт шёл первым. Его шаг был неровным, припадающим на левую ногу — та старая рана, полученная ещё во время первого рейда в Бездну, давала о себе знать в сырую погоду. Он опирался на самодельную трость — грубый, неотёсанный сук, который он подобрал на обочине тракта несколько дней назад. Трость была неудобной, кора на ней уже начала крошиться, но она выполняла свою функцию — помогала ему не упасть, когда головокружение или боль в мышцах становились невыносимыми. Он не жаловался. Он вообще редко жаловался, и Айла, шедшая в нескольких шагах позади, знала это лучше всех.
На нём была простая дорожная одежда — грубая коричневая куртка из дублёной кожи, такие же штаны, стоптанные сапоги. Ничего, что указывало бы на его прошлое. Ни перстня Гаррона, оставленного на столе в пустом кабинете. Ни серой робы Архитектора, навсегда повешенной в шкаф. Ни «Шёпота смерти» — клинок из хребта Костяного Змея он отдал Марте перед уходом, сказав, что ей он пригодится больше. Единственной вещью, связывавшей его с прошлым, был тонкий, почти незаметный рубец на шее — след от скальпеля, который он сам приставил к своему горлу на Арене. Рубец затянулся, но кожа вокруг него навсегда осталась бледнее, чем на остальном теле, и при резких движениях он всё ещё ощущал лёгкое натяжение — словно сама смерть, однажды коснувшаяся его, оставила метку на память.
Айла шла за ним. Её походка была более уверенной, но и в ней чувствовалась усталость — та особая, глубинная усталость, которая накапливается не за один день пути, а за месяцы, годы, за всю жизнь, полную борьбы и потерь. Она была одета в такой же простой дорожный плащ, какой носила в Бездне, — серый, потёртый, с несколькими аккуратными заплатками на локтях. Её волосы, обычно собранные в тугой узел, сейчас были небрежно переброшены через плечо и прихвачены кожаным шнурком. В них уже пробивалась первая седина — серебряные нити на тёмном фоне, которые она не пыталась скрывать. Она несла за спиной походный мешок с инструментами и скудными припасами, а на поясе у неё висел единственный оставшийся клинок — её собственный «Шёпот смерти», с которым она не расставалась ни на минуту.
