1. Утро после ампутации
Сознание возвращалось не плавно — оно вползало в него, как ржавый нож в гниющую рану. Макс лежал на боку, свернувшись калачиком, и чувствовал, как каждый миллиметр его тела напоминает о том, что он жив. Это было не облегчение — это была констатация факта. Жив. Пока.
Он открыл глаза.
Серый свет пробивался сквозь щели в стенах ветхой сторожки — той самой, где они переночевали после побега. Пол — утрамбованная земля, смешанная с соломой и птичьим помётом. Угли костра догорали в центре, шипели, выбрасывая последние искры. Вокруг спали беженцы. Одиннадцать человек. Меньше, чем неделю назад. Гораздо меньше, чем должно было быть.
Макс сел, опираясь на здоровую руку. Левая рука — левый мизинец — горел. Не физически. Он горел присутствием. Вернувшейся чувствительностью, которую он отвоевал у слотов ценой ампутации целой ячейки. Слот №72 был мёртв. Чёрен. Аннигилирован навсегда. А мизинец — жив. Он чувствовал холодный воздух, шершавую ткань толстовки, пульсацию собственной крови.
Он пошевелил пальцами. Десять. Десять пальцев. Пока.
Сетка в правом углу глаза пульсировала, как всегда. Сто слотов. Десять на десять. Четыре активных. Девяносто пять заблокированных. Одна чёрная, мёртвая. Бесконечный предел, который оказался не даром, а кредитом.
Инвентарь: 4 активных / 95 заблокировано / 1 аннигилирован / ∞ предел
Сытость: 40%
Автофаг: приостановлен на 35 часов
Урон здоровья: 70% (критическая зона)
Риск психотической перегрузки: 32%
Проклятый овердрафт: 95 единиц долга
Девяносто пять убийств. Девяносто пять ценных жертв. И он не убил ни одной. Он просто выживал. Прятался. Бежал. Кормил слоты псами и случайными Костоломами, которые были слишком слабы, чтобы считаться «ценными».
Так больше нельзя.
Макс поднял голову. Мира сидела у стены, прислонившись спиной к прогнившим доскам, и смотрела на него. Не спала. Она никогда не спала подолгу. Её три слота пульсировали ровно — она контролировала дыхание, как учил её кто-то давно, в другой жизни. На правом плече — свежая повязка. Живица сделала своё дело. Рана затягивалась.
— Ты улыбаешься, — сказала она. Не спросила — констатировала.
Макс провёл рукой по лицу. Да. Уголки губ были приподняты. Мышцы щёк расслаблены. Он не улыбался со смерти Костолома с восемнадцатью слотами. Может быть, дольше.
— Я не улыбаюсь, — ответил он. — Я усмехаюсь. Над собой. Над своей верой в то, что я могу остаться человеком.
— Ты можешь, — Мира покачала головой. — Ты ампутировал слот. Ты убил часть системы внутри себя. Это нечеловечно. Это больше, чем человек.
