ПРОЛОГ. КРОВЬ НА МХУ
Туман над восточными топями висел густо, как нечёсаная овечья шерсть.
Старый Урман шагал грузно, с натугой опираясь на суковатый посох, увенчанный вороньим черепом. Шаман вогульского племени знал эти гнилые тропы с малолетства, но в эту ночь тайга казалась ему чужой. Она затаила дыхание. Не кричала ночная птица, не хрустел валежник под мягкой лапой осторожной рыси. Лес онемел от страха.
Урман тащил за собой на волокуше массивную, ещё тёплую тушу матёрой росомахи. Зверь угодил в силок на рассвете, и шаман счёл это добрым знаком. Достойная треба.
После того как Безумный Хозяин — великий медвежий дух — пал от рук чужака из-за Каменного Пояса, тайга осиротела. А сирота без присмотра дичает. Болота начали пухнуть, источая дурную вонь, а лесные духи помельче озлобились, бросаясь на охотников у самых костров. Лесу нужен был новый порядок. Лесу нужен был тот, кто взойдёт на Пустой Престол.
Тропа вывела Урмана к круглой поляне, стиснутой со всех сторон чёрной, непроходимой трясиной. В самой её серёдке из ржавой воды и сфагнума вздымался исполинский плоский камень, похожий на обломанный зуб спящего в недрах великана. Древнее требище. Капище, на котором испокон веков вершился суд тайги.
Шаман опустился на колени. Ржавая вода вмиг пропитала его грубые порты, но он не обратил на это внимания.
Урман втащил тушу росомахи на шершавый, поросший седым лишайником валун. Выхватил из-за пояса широкий нож, резаный из лосиного рога. Резкий взмах — и брюхо зверя разошлось, выпустив наружу густой пар и дух парного мяса. Тёмная кровь толчками побежала по выбитым в камне древним желобам, сбегая вниз, в жадно чавкающую топь.
— Пей, тёмная мать, — затянул Урман гортанным, скрипучим голосом, мерно раскачиваясь из стороны в сторону. — Хозяин мёртв. Его шкуру спустил Бледный Бог, чья кровь — стылый лёд Нави. Тайга плачет. Тайга голодна. Мы принесли тебе мясо когтя и клыка. Укажи того, кто сядет на камень! Укажи того, кто будет судить!
Шаман закрыл глаза, ожидая знака. Свиста ветра, крика неясыти или морока в кровавой луже.
Но ответом ему стал звук, от коего похолодело нутро даже у того, кто всю жизнь говорил с бестелесными.
Это было мокрое, глухое бульканье. Словно на дне болота прорвался исполинский нарыв.
Урман распахнул глаза. Кровь росомахи, сбегающая с требища, больше не поила мох. Она сворачивалась чёрными, лоснящимися сгустками, похожими на пиявок, и ползла обратно, вверх по камню.
Трясина вокруг Пустого Престола вспучилась. В нос шибануло таким смрадом, что шаман едва не выронил костяной нож — густым, сладковатым тленом давних утопленников, застоялой желчью и мёртвой водой.
