Первый месяц дома был похож на сон. Не на тот кошмарный, липкий сон, что преследовал его в Глубинах, где стены дышали, а камни шептали на языке, который разум отказывался понимать. И не на тревожный, полу явный сон первых дней после возвращения, когда он просыпался в холодном поту, судорожно ощупывая простыни в поисках оружия, а вместо него находил лишь мягкую ткань и тёплую руку Арины.
Это был другой сон. Удивительно яркий, почти невесомый, от которого не хочется просыпаться. Егор открывал глаза каждое утро и несколько секунд просто лежал, вглядываясь в знакомый потолок спальни — белый, с едва заметной трещиной у люстры, которую он всё собирался зашпаклевать, но так и не нашёл времени. Слушал тиканье старых настенных часов, доставшихся от бабушки Арины, и ровное дыхание жены рядом. Смотрел, как солнечные лучи пробиваются сквозь лёгкие шторы и рисуют на полу золотые полосы, медленно перемещающиеся по паркету, словно стрелки гигантских часов.
Он боялся шевелиться. Боялся, что этот мир, такой хрупкий и настоящий, растворится, как мираж в раскалённом воздухе пустыни, и он снова окажется в сырой темноте шахты, слушая «шёпот камней» и чувствуя на коже холодную влажность Глубин. Боялся, что откроет глаза — и вместо спальни увидит низкий, давящий свод выработки, а вместо Арины — безликие тени, пожирающие его сознание.
Но часы тикали. Солнце двигалось по полу. Из-за стены доносился топот маленьких ног и звонкий голос Алисы, которая что-то требовательно обсуждала со своей любимой плюшевой пандой. Панда, судя по интонациям, была в чём-то виновата, и Алиса строго выговаривала ей за непослушание.
И тогда Егор позволял себе улыбнуться. Медленно, неуверенно, как человек, который заново учится пользоваться мышцами лица.
Он поворачивался на бок, рассматривая лицо Арины. Во сне она казалась совсем юной, почти девочкой — той самой, с которой он когда-то встретился на университетском проекте. Той, что смотрела на него с вызовом и говорила: «Ваш дизайн отличный, но он не для людей. Он для роботов. А я делаю для людей».
Мягкие светлые волосы разметались по подушке, ресницы слегка подрагивали, и на её лице, даже во сне, блуждала лёгкая тень улыбки. Егор осторожно, боясь разбудить, проводил пальцем по её щеке, и сердце его наполнялось такой острой, почти болезненной благодарностью, что перехватывало дыхание.
Он мог бы рассказать ей всё. Про Глубины, про Борща, про Сердце, про ту секунду, когда он думал, что умрёт в каменной утробе чужой планеты. Мог бы. Но не хотел. Не потому, что боялся, что она не поймёт. А потому что он хотел оставить этот ад там, где ему место. В прошлом. В той жизни, которую он похоронил вместе с контрактом.
