Земля под лапами мягкая, уже тёплая от солнца, но ещё держала ночную влагу. Она входила в неё глубже, чем нужно, рыхлила неаккуратно, срывала верхний слой, оставляя неровные борозды, и тут же возвращалась, выравнивала, проводя лапами медленнее, осторожнее, будто училась заново. Грязь липла к шерсти, к подушечкам, забивалась между пальцами, но она не останавливалась — наоборот, уходила дальше вдоль грядки, пока запах сырой земли не становился густым, почти тяжёлым.
Слева — низкие кусты смородины, дальше теплица с мутными стёклами, в которых отражалось небо, выгоревшее до бледного, почти белого. За домом — загон, лениво переступали козы, одна била копытом о доски, коротко, раздражённо. Чуть дальше — курятник, оттуда тянуло перьями, пылью и зерном. Всё это перемешивалось, оседало в горле, в носу, и она различала каждый слой, не задумываясь.
Из дома доносился звон посуды. Металл о керамику, короткий стук, потом голос — низкий, чуть хриплый, с привычной ворчливостью. Бабушка что-то говорила, не громко, но чётко, и следом — более ровный голос матери Итана, спокойный, без нажима. Слова она не разобрала сразу, только интонацию, но уши сами поворачивались в сторону дома, ловят каждое движение звука.
Она вышла из грядки, оставляя за собой развороченную землю, и на секунду замерла, встряхивая лапами — грязь летела в стороны, тёмными брызгами. Потом пошла к крыльцу, не спеша. Дверь была приоткрыта, изнутри тянуло теплом и чем-то сладким, запечённым. Она остановилась у порога.
Мама стояла чуть в стороне, опираясь на косяк, и наблюдала. В её взгляде не было проверки, только внимание. Она кивнула в сторону двора:
— Отряхивайся и заходи. Завтрак почти готов.
Аурелия развернулась, возвращаясь к грядкам. И не оглянулась. Просто пошла туда, где уже была.
Солнце поднялось выше, воздух стал гуще. Земля быстрее сохла, под лапами уже не липло так сильно, крошилось. Она двинулась вдоль рядов, иногда сбиваясь, но снова возвращаясь, и каждый раз, когда поднимала голову, взгляд уходил дальше — мимо забора, к дороге.
Там было пусто. Пыль лежала ровно, без следов шин.
Она остановилась у края грядки, резко встряхиваясь всем телом — сначала головой, потом корпусом, потом хвостом, и грязь слетала с неё тяжёлыми комьями, разлетаясь по сухой земле, по листьям, по доскам ограждения. Несколько капель полетело к стене дома. Она повторила это движение ещё раз, сильнее, до короткой дрожи в мышцах, пока шерсть не стала легче, почти сухой на ощупь. Потом замерла, тяжело дыша, и только после этого сделала шаг в сторону, в тень, где трава ниже и прохладнее.
