Глава 5. Охота на Куроками
Рынок фонарей встретил их тишиной, которой там не должно было быть.
Акира помнила это место другим. Когда «Сакура» ещё держалась, когда дождь был только мягкой настройкой погоды, а не симптомом болезни, рынок фонарей жил даже после полуночи. Не шумно — «Сакура» вообще не любила шум, — но широко, тепло, с тем особенным дыханием места, куда люди приходят не покупать вещи, а оставлять то, что больше не могут носить внутри. Узкие улочки между деревянными лавками были затянуты рядами бумажных фонарей: белых, золотых, розовых, голубых, зелёных. Пользователи сами придумали их значения, и система почему-то приняла эту символику быстрее, чем любые официальные обновления. Белые зажигали для прощаний. Розовые — для любви, которую не успели озвучить. Голубые — для детских голосов. Зелёные — для обещаний, которые ещё ждали исполнения. Золотые — для дома.
Теперь половина фонарей погасла. Остальные висели над мокрой брусчаткой, покачиваясь без ветра и светя неровно, с перебоями, будто каждый держался на последнем вдохе. Дождь стекал по тонкой бумаге ровными холодными линиями, оставляя после себя чёрные следы, похожие на тушь, которой кто-то будто писал по живому. На закрытых ставнях лавок расползались названия: Голоса, которые не стали письмами, Забытые имена, Последние сообщения, Амулеты для тех, кто не вернулся. Некоторые иероглифы уже исчезли. Вместо них оставались тёмные пустоты, и Акира вдруг подумала, что именно так Куроками и убивают: не взрыв, не пожар, не катастрофа, а медленное вынимание смысла из мест, где он нужен больше всего.
Рэн остановился рядом с ней у входа на площадь. В неоново-чёрном дожде его лицо казалось ещё бледнее, а тёмное юката собирало на себе тонкие светящиеся нити воды, которые всё ещё не делали его настоящим до конца. После договора под центральной сакурой он стал плотнее, но здесь, рядом с тысячами чужих посланий, снова выглядел хрупким, будто рынок узнавал его слишком хорошо и тянулся к нему всем своим светом. Фонари вокруг дрожали, когда он проходил мимо. Один розовый, почти погасший, вдруг вспыхнул на секунду ярче и тут же снова потемнел.
— Они здесь, — сказал Рэн.
— Куроками?
— Да. Но не так, как у храма.
Акира сжала нейроключ в ладони. После северного сада пальцы ещё немного дрожали, и она злилась на это почти больше, чем на всё остальное. Тело в нейросреде было проекцией, но усталость уже давно перестала подчиняться границам между кодом и плотью. Нейропорт у основания шеи пульсировал тяжёлым теплом, под кожей всё ещё пульсировала память о голосах, а руки слишком ясно сохранили ощущение пальцев Рэна — прохладных, неровно-материальных, осторожно сомкнувшихся поверх её пальцев у ожившего ручья. Она не должна была думать об этом сейчас. Разумеется, именно поэтому думала.
