Адэль стояла на коленях перед широким камином большого зала и собирала в деревянный совок холодный пепел после ночного огня. Серый налёт оседал на рукавах, цеплялся за подол старого платья и оставался в трещинках ладоней, как знак той жизни, к которой её хотели приучить. Рядом, в золочёной раме высокого зеркала, отражалась девушка с растрёпанными тёмными прядями у висков, бледным лицом и руками, испачканными сажей.
Когда-то отец водил её по этим комнатам за руку и говорил, что дом должен помнить не роскошь, а смех. После его смерти здесь стало тихо. Не пусто — нет, мачеха умела заполнять комнаты гостями, цветами, шелестом новых платьев и разговорами о выгодных знакомствах. Но для Адэль места в этом шуме не осталось.
Мачеха появилась в дверях без спешки. Тёмно-зелёное утреннее платье сидело на ней безупречно, кружево у воротника лежало ровно, словно его только что расправила камеристка. Она остановилась рядом и посмотрела вниз с мягкой, почти ласковой улыбкой.
— Как прилежно ты трудишься, моя милая Адэль, — сказала она. — Право, иногда мне кажется, что в этом доме никто не понимает цену порядку так хорошо, как ты.
Адэль не подняла головы. Она давно научилась различать за учтивыми словами то, что мачеха не произносила вслух: ты здесь служанка, даже если носишь фамилию своего отца.
Из коридора донёсся смех. Луиза и Маргарита спустились по лестнице, затянутые в светлые утренние платья, окутанные пудрой, розовой водой и утренней самоуверенностью. Старшая, Луиза, остановилась у камина и приподняла бровь.
— Мама, посмотрите, как она похожа на героиню старой сказки, — протянула она. — Только фея-крёстная, кажется, забыла дорогу в наш дом.
Маргарита прикрыла рот ладонью и прыснула. Ей нравилось повторять за сестрой, даже когда она не успевала понять, над чем именно смеётся.
— Не насмехайтесь, девочки, — ровно сказала мачеха. — У каждого в жизни своё место. Ваша сестра просто лучше многих знает своё.
Адэль медленно выпрямилась и стряхнула пепел с передника. Спина ныла после долгой работы, но лицо оставалось спокойным. За последние годы спокойствие стало её единственной защитой, почти такой же привычной, как старый передник и сажа под ногтями.
— После обеда вымоешь полы в большом зале, — продолжила мачеха. — Потом лестницу. Вечером прибудут люди из замка Вольфенштайн, и я не желаю краснеть из-за пыли. А когда закончишь — возьмёшь корзину и сходишь в лес за хворостом. Ночи снова холодные.
— Да, матушка.
— Вот и славно.
Мачеха ушла, дочери последовали за ней, оставив после себя лёгкий шлейф духов. Адэль снова опустилась на колени. В камине оставалось ещё немного пепла, и она собрала его до последней горсти.
