Глава 1. Рабыня, которая знала смерть города
Алина проснулась от жёсткого прикосновения камня к щеке.
Пол был тёплым — так бывает в южных домах к вечеру, когда дневная жара ещё держится в плитах и не хочет уходить даже ночью. Камень давил в плечо, пах пылью, известью и чем-то терпким, незнакомым. Не больницей. Не квартирой. Не музейным залом, где всегда пахло кондиционером, лаком старого паркета и чужими пальто.
Она открыла глаза и сначала увидела пол: неровные каменные плиты с тонкими тёмными прожилками между ними, засохшее пятно вина или масла у стены, крошку хлеба, которую тут же утащил маленький чёрный муравей. Всё было слишком близко, слишком подробно, слишком реально для сна.
Алина попыталась вдохнуть — и закашлялась. Воздух был тяжёлым. В нём смешались запахи оливкового масла, дыма, прогретой штукатурки, человеческих тел, трав, влажной шерсти и чего-то сладкого, почти приторного. Где-то рядом громко плеснула вода. Кто-то сказал резкое слово на латыни.
Она замерла.
Латынь была не учебная, не из аудиозаписи к курсу, не торжественная и вымеренная, удобная для разбора по падежам. Живая. Быстрая. Грубоватая. С проглоченными окончаниями и интонациями, которые не имели ничего общего с университетскими реконструкциями.
— Callista!
Имя ударило по воздуху, будто плеть.
Алина попыталась приподняться. Голова тут же закружилась, стены пошли в сторону, солнечное пятно на полу стало белым, почти слепящим. Она опёрлась рукой о камень — и только тогда увидела свои пальцы.
Не свои.
Тоньше. Темнее от солнца. С короткими, неровно подпиленными ногтями. На запястье — след, будто там долго носили жёсткий браслет. Не украшение. Скорее метку. Потёртая кожа, тонкая полоска старой боли.
Алина перестала дышать. Она подняла вторую руку, коснулась лица. Щека была не её. Линия подбородка — не её. Волосы, упавшие на плечо, оказались тёмными, густыми, тяжёлыми и пахли дымом, ладаном и чем-то масляным.
Нет.
Она резко села, и мир качнулся.
Перед ней было узкое помещение с выбеленными стенами, низкой деревянной скамьёй, глиняным кувшином у стене и приоткрытой дверью, за которой слепило солнце. На стене висела простая туника. Рядом лежали восковые таблички, стилус, свёрнутый кусок ткани.
Она знала эти вещи. Не как человек, который ими пользовался, а как человек, который объяснял их студентам, показывал на слайдах, подписывал в музейных карточках: восковая табличка, палочка для письма, простая домашняя туника, не праздничная, не театральная, без современной стилизации.
На ней самой тоже была туника — светлая, простая, подпоясанная под грудью тонким шнуром. Ткань касалась кожи слишком прямо, слишком непривычно, без белья, без привычных слоёв современности, без защиты. Каждый вдох заставлял ткань слегка смещаться, и это лёгкое, почти неуловимое трение по коже было одновременно чужим и слишком ощутимым. Алина судорожно подтянула край к плечу, словно могла этим вернуть себе собственное тело.
