— Коль, пойдём скорее! — Семилетняя Амала дёрнула за рукав мальчишку помладше. — Воспитательница рассказывает старшим про командора Сайго и медальон судьбы. Пропустим самое интересное!
— Отстань, — фыркнул Коля, не отрывая глаз от панели управления роботом. — Сказки для девчонок. Не до них сейчас.
— Это не сказки! — возмутилась Амала. — Это про Землю. Про наш родной дом!
— Ой-ой… — передразнил мальчишка. — Муси-пуси, спасите голубую планетку! Меня уже тошнит!
— Дурак! — буркнула девочка и швырнула в него ромашкой.
Но через пару секунд они оба уже смеялись как ни в чём не бывало. Переглянулись — и бросились бежать. Конечно, не к воспитательнице, а в густые заросли сине-фиолетовой подлунницы, растущей у самой беседки. Там, спрятавшись в перламутровом облачке светящейся пыльцы, они отлично слышали, о чём говорят взрослые.
В эту ночь, в фазе противостояния двух лун, подлунная звезда сияла особенно ярко и надёжно скрывала детей от посторонних глаз.
Строгая вожатая госпожа Накано рассказывала древнюю, как мир, историю:
…Ночь дышала жаром, как разгоряченный зверь. Бумажные створки содрогались под напором ветра, будто пытаясь удержать тайну, что вырывалась наружу.
О-Мацу вскинулась на постели, пальцы вцепились в шелковое покрывало. Сердце колотилось, выстукивая странный ритм — чужой, не этого времени. В ушах всё ещё звучал тот голос, пробирающий до костей:
«Ты полюбишь белого сёгуна1… Родишь сына русскому императору…»
Она провела ладонью по лицу — кожа горела, будто её касались раскалённым металлом. Этот сон, словно проклятье, повторялся вновь и вновь: тёмная дорога среди кедров, запах крови и пороха, и он — Сайго Такамори2. Великан с густыми чёрными бровями, чьи глаза отражали пламя давно погасших битв. В могучей руке, закованной в сталь, сверкала нефритовая заколка, холодный блеск которой проникал прямо в душу…
Годы текли, как шёлк между пальцев.
Теперь девушка стала майко — «танцующей жемчужиной» школы гейш Фудзико-сан. Каждое утро начиналось с му́ки — чашка горького чая и острое лезвие голоса строгой наставницы:
«Ты машешь веером, как крестьянка мотыгой! — старшая гейша била тростью по её запястьям. — Ты должна двигаться, как утренний туман над озером. Быть тенью желания, а не его криком!»
О-Мацу кланялась, пряча дрожь в глубине поклона. Но по ночам, когда город засыпал, она мочила слезами подушку, задавая одни и те же вопросы ночной пустоте:
«Почему именно я? Что он хочет от меня? Какой страшный долг я должна оплатить?»
