Кречет смотрит на свою руку, и его начинает подташнивать. Рука обычная, ничего такого. Чуть загорелая, пальцы длинные, ногти короткие, на безымянном пальце белое пятнышко, наверное, стукнулся, пластина повредилась, вот оно и появилось… «О чем я думаю-то?» – думает Кречет, и тошнит его уже во всю силу. Он сглатывает, рука непроизвольно дергается в такт.
– Решайся, Костя, – говорит Юфа.
От нее пахнет сухой полынной травой, Кречет вдыхает поглубже, прогоняет тошноту знакомой горечью. И даже легче становится, и рука расслабляется – просто лежит теперь на столе, будто уже отделилась. «Уже», – отмечает про себя Кречет.
– Надо решиться, Костя, – выдыхает Юфа ему прямо на ухо.
Полынь окутывает Кречета с ног до головы, словно кокон. Только рука остается снаружи вместе с Юфой. Кречет сглатывает еще раз и закрывает глаза.
* * *
Дежурство выдалось так себе. Кречет стоял во внутреннем дворике и яростно грыз яблоко. Курить хотелось до дрожи, но Евочка научилась так живописно морщиться, когда он наклонялся для приветственного поцелуя, что пришлось бросить.
– Угостить сигареткой? – будто почувствовав его страдания, спросил водитель скорой, кажется, Михаил Николаевич.
– Бросил, – коротко ответил Кречет и выплюнул яблочное семечко себе под ноги.
Папа учил, что в этих семечках самая польза, но йода Кречету хватало и без того. Он желтым впитывался в кожу так глубоко, что не оттереть. И под ногти тоже.
– Спортсмен, что ли? – Кажется-Михаил-Николаевич смотрел неодобрительно. – Или болеешь?
Можно было бы и уйти, но тот же папа учил, что старших надо уважать, а не сваливать от них, оставляя без ответа повисший вопрос.
– Да вредно это, – начал Кречет. – На лабе вскрытие показывали по онкологическому отделению. У мужика бронхи в труху просто. Вот я и проникся.
Кажется-Михаил-Николаевич фыркнул, утер рукавом вырвавшуюся из носа соплю и деловито полез в карман за сигаретной пачкой.
– А я так думаю, все там будем. Чего беречься-то?
Он прикурил от зажигалки, затянулся и выдохнул целое облако табачного дыма. Нужно было отойти, но Кречет жадно подался вперед. Полынь ударила в нос резко и плотно. В мигом сгустившемся тумане мелькнула ночная трасса, ароматизированная елочка, прицепленная на лобовое стекло, и руки, сползающие с руля. Кречет закашлялся от неожиданности. А когда открыл глаза, кажется-Михаил-Николаевич смотрел на него с жалостью.
– А может, и правда тебе поберечься надо, – с глубокомысленным видом сказал он и пошел к машине с красным крестом на боку.
Всматриваться в его идущую через туман фигуру Кречет не стал – руль в полынном видении был точно не от казенного уазика, и на том спасибо. Подышал немного, упершись липкими от яблочного сока ладонями в колени, и вернулся в приемный покой. Через два дня кажется-Михаил-Николаевич заснет за рулем своей потрепанной «Лады». В отделении поохают, скинутся на венок и забудут. Осиротевшие смены на скорой раскидают между другими водителями, и если они Кречету курева предлагать не станут, то он из чувства благодарности всматриваться в них тоже не начнет. Вот такой нейтралитет.
