Зимний воздух под Новгородом пах железом и мёртвой листвой. Декабрь девяносто первого года сжимал землю в кулак, выстуживая камни особняка Оболенских до состояния могильных плит. Екатерине было четырнадцать, и она ненавидела эти белые ночи, которые превращались в чёрные дни, потому что даже в полдень тучи висели так низко, что казалось — они придавят шпили башен к земле.
Она не спала. За тонкой стеной, в кабинете отца, горел свет, и сквозь дубовую дверь доносились голоса — два, потом три, потом снова два. Дядя Всеволод говорил громче всех, его бас раскатывался по коридору, как гром в пустой бочке. Екатерина замерла у лестницы, прижимая к груди плюшевого медведя с оторванным ухом — единственное, что она взяла с собой из Москвы, когда отец привёз её сюда, в родовое гнездо, чтобы «переждать смуту».
— Ты не понимаешь, брат, — голос дяди был вкрадчивым, почти ласковым, и от этого ласкового тона у Кати свело живот. — Орден мёртв. Он умер вместе с империей. Мы не можем держаться за старые скрепы, когда мир рушится.
— Орден не в империи, — ответил отец. Его голос звучал тихо, устало, как у человека, который повторяет одно и то же в сотый раз. — Орден в крови. В нашей крови, Всеволод. Ты не можешь просто взять и...
Звук был мокрый. Катя не сразу поняла, что это — она никогда не слышала, как сталь входит в плоть. Но когда отец всхлипнул — коротко, по-детски, — она поняла всё. Медведь выскользнул из рук и покатился по паркету. Катя рванула назад, в свою комнату, захлопнула дверь, навалилась спиной, но замка не было. Вообще не было. В этом доме все двери открывались нараспашку, потому что здесь не было секретов.
До этого момента.
Шаги в коридоре. Тяжёлые. Сапоги. Не отцовские.
— Катенька, — голос Всеволода был всё таким же ласковым, и от этого ласкового «Катенька» кровь в её жилах превратилась в лёд. — Открой, душа моя. Это не то, что ты думаешь. Мы просто... поговорили.
Она вжалась в стену. В руках у неё ничего не было — даже того дурацкого медведя. Только собственное сердце, которое стучало так громко, что, казалось, его слышно в Новгороде.
— Твой отец был слаб, — голос приблизился, и дверная ручка дёрнулась. — Он не видел будущего. Он хотел сохранить то, что уже превратилось в прах. Но мы, Катя, — мы сильные. Мы выживем. Я позабочусь о тебе.
Она не ответила. Она смотрела на окно. Высота — второй этаж, под окном заснеженный куст сирени, который в декабре казался скелетом. Прыгать? Сломает ноги. Или нет — снег глубокий.
Ручка дёрнулась сильнее. Всеволод перестал говорить ласково.
