Москва, ночь с 14 на 15 августа 1887 года
Он горел так, как горят только театры — с надрывом, с последней арией, с хрустальным звоном люстр, которые рушились в партер, словно звёзды, уставшие держаться на небе. Чёрный дым валил из-под купола, но сквозь него всё ещё пробивался свет — багровый, как кровь, смешанная с шампанским. Запах горелого бархата, лака и старого дерева смешивался с ароматом духов «Сакура» — ими пахла Агафья, когда выбегала на сцену на поклон.
Оркестр не замолкал. Странное дело: дирижёр уже давно сбежал, пульт опрокинут, ноты разлетелись по яме, но скрипки и виолончели будто играли сами. Вальс «Воспоминание» — тот самый, что он заказал для неё специально. Михаил стоял посреди царской ложи, залитой пламенем, и смотрел, как алебастровые колонны покрываются трещинами, как обои с золотыми лилиями сворачиваются в трубочки и падают на ковёр, превращаясь в угли.
Он искал её глазами. Внизу, в проходах, метались люди — кричали, падали, давили друг друга. Кто-то в костюме Мефистофеля пытался выломать дверь, кто-то в белом парике стоял на коленях и молился иконе, которая уже почернела от копоти. Но Михаил не видел никого. Только одну фигуру — у самой рампы, среди осколков софитов.
Она лежала на спине, как будто просто решила отдохнуть после трудного монолога. Белое платье было испачкано сажей, а на груди — алое пятно, которое с каждой секундой становилось шире, растеклось по кружеву, словно нераспустившаяся роза. Волосы — русые, заплетённые в корону — рассыпались по паркету, смешиваясь с золотыми блёстками из конфетти.
— Агафья! — крикнул он, но голос его потонул в треске балок. Он спрыгнул вниз, не чувствуя высоты, не чувствуя боли от горячего металла, не чувствуя ничего, кроме пустоты, которая разверзалась в груди. Он бежал по проходу, отшвыривая обгоревшие стулья, и когда он упал перед ней на колени, она уже не дышала.
Но глаза её были открыты. Голубые, как лёд на Москве-реке в декабре. Она смотрела на него, и в зрачках отражалось пламя, и там, в глубине, он видел свой собственный страх. Он схватил её за руку, прижался губами к её пальцам, ещё тёплым, и почувствовал, как пульс под кожей затихает, как уходит жизнь — капля за каплей, как вино из опрокинутого бокала.
— Я здесь, — прошептал он. — Я пришёл. Прости меня, я опоздал.
Агафья шевельнула губами. Её голос был тонок, как струна, которая вот-вот лопнет.
— Ты обещал мне вечность, Миша... — выдохнула она. — А дал только смерть. Зачем ты подарил мне эту кровь, если не мог уберечь?
Он не знал, что ответить. Он ведь дал ей свою кровь два года назад, когда она умирала от чахотки — он спас её, превратил, подарил бессмертие. И теперь, в этом аду, он не мог спасти её от огня, от случайной пули, от того, что кто-то — он знал, кто — поджёг театр, чтобы стереть её из мира, чтобы сделать ему больно.
