Лязг тюремных ворот за спиной прозвучал не как аккорд свободы, а как тяжелая, ржавая точка. Рафаэль поежился, подняв воротник потертой куртки. Семь лет. Время, которое скрипело, как несмазанная петля, внезапно кончилось, выплюнув его на обочину серой, продуваемой всеми ветрами трассы. Он сунул огрубевшую, покрытую шрамами руку во внутренний карман. Там, ближе всего к сердцу, лежал не паспорт и не справка об освобождении. Там покоилась стопка бумажных писем, перевязанная суровой ниткой. Края конвертов давно истрепались, бумага пожелтела, но для Рафаэля это было единственным сокровищем. В камере, где воздух был пропитан безысходностью и чужой злобой, он выживал только благодаря этим листкам. Мать никогда не упрекала его в письмах. Ни единого слова о том, какой позор он навлек на их маленькую семью, ни строчки о слезах, которые она наверняка проливала долгими ночами. Ее почерк — бисерный, чуть дрожащий — рассказывал о простых, земных вещах: о том, что в Запрудье в этом году уродились невероятные антоновские яблоки, о том, что старый кот Мурзик совсем ослеп, о том, что крыльцо покосилось и ждет мужских рук. Рафаэль закрыл глаза, вдыхая сырой осенний воздух, и перед ним, ярче реальности, всплыло лицо матери. Ее руки всегда пахли свежим тестом, парным молоком и немного — сушеной полынью. Он вспомнил одну из тех грозовых ночей своего детства, когда ветер выл, как раненый зверь, а стена дремучего леса за окном казалась надвигающейся армией тьмы. Маленький Рафаэль дрожал, забившись под лоскутное одеяло, пока теплые, шершавые от тяжелого труда ладони не легли ему на лоб.
— *«Не бойся темноты, Рафушка,* — шептала она тогда, гладя его по непослушным вихрам. — *Деревья шумят, потому что помнят тех, кто забыт. А мы с тобой здесь, мы живые. Пока в доме горит печь и мы есть друг у друга, никакой морок из чащи к нам не подберется». *
Она пела ему старые, протяжные колыбельные, и ее голос был тем самым маяком, который отгонял любых чудовищ. И даже когда он вырос, оступился и сам стал для кого-то чудовищем, мать осталась единственной, кто продолжал видеть в нем того самого испуганного мальчика. Она была его абсолютной, безусловной любовью — якорем, не дававшим ему окончательно сойти с ума среди колючей проволоки и лающих овчарок. «Я всё исправлю, мам, — твердил он себе сотни раз, глядя в серый бетонный потолок камеры. — Починю крыльцо, соберу эти чертовы яблоки. Буду сидеть у твоих ног, как в детстве, и просто слушать, как ты дышишь». Глухой рев мотора вырвал Рафаэля из воспоминаний. По трассе, поднимая фонтаны грязных брызг, тащился старый лесовоз. Мужчина шагнул на обочину и поднял руку. Ему предстоял долгий путь на попутках. Впереди ждало Запрудье. В его груди, несмотря на холод и пустоту, зажглось теплое, трепетное ожидание. Он мысленно уже бежал по знакомой тропинке к старому дому, видел свет в окне и родную фигуру на пороге. Рафаэль еще не знал, что свет в этом окне давно погас, антоновские яблоки сгнили на земле, а старые деревья в Лесу забытых уже начали шептать его имя.
