Глава 1. Чемодан у последнего автобуса
Последний автобус вывернул из темноты и остановился у занесённой снегом лавки. Фары выхватили Олесю в шапке с таким помпоном, что по нему можно было встречать самолёты. Двери открылись с задержкой, и я вышла на мороз вместе с запахом мокрых валенок и бензина.
Вторым пассажиром оказался Панкрат Ильич с авоськой. В ней звякали три банки тушёнки, и он нёс их с видом человека, спасшего из города самое важное.
— Вера! — Олеся замахала рукой. — Наконец-то. Я уже думала, тебя расписание съело без сдачи.
— Меня оно только надкусило, — ответила я и стащила с плеча сумку. — Дальше водитель отбил.
— Раз жизнь победила, — сказала Олеся, — пусть она теперь объяснит, чей это багаж.
Она показала на снег у заднего колеса.
Я сначала решила, что моя сумка съехала с плеча и завела самостоятельную жизнь. Но она была при мне, а на снегу стоял чужой чемодан.
Старый, потёртый, тёмно-синий, с оббитым углом и ручкой, обмотанной изолентой. Одно колёсико ушло в снег, второе торчало криво, как после тяжёлой дороги. К ручке была привязана бумажная бирка в прозрачном кармашке.
— Не мой, — быстро сказал Панкрат Ильич. — У меня всё имущество в авоське. И то половина по акции.
— У меня его не было, — сказал водитель. — В районе открывал отсек: две сумки, мешок с комбикормом, ваша клетчатая сумка и детские санки без ребёнка. Чемодана не было.
Я присела рядом. Снег под чемоданом был аккуратно примят, будто вещь стояла тут давно. До прибытия автобуса площадка оставалась чистой, приглаженной ветром.
— Что на бирке? — спросила Олеся.
Я стёрла снег варежкой и прочитала. Буквы были напечатаны на обычной бумаге, но две последние строки вписали от руки.
Саида Каримова.
Не уехала.
Надпись не успокаивала.
— Не уехала — это сильно, — сказал водитель. — Обычно пишут город, телефон или «осторожно, стекло». А тут прямо жизненная позиция.
— Вы Саиду Каримову везли? — спросила я.
— Я сегодня вёз вас, Панкрат Ильича, две сумки, мешок, санки и одну женщину до поворота на ферму. Женщина была наша, с уткой. Саиды не было.
Панкрат Ильич прижал авоську к груди. Тушёнка жалобно звякнула.
— А вдруг там… — начал он и не договорил.
— Там найденная вещь, — раздался голос Настасьи Петровны.
Она подошла со стороны деревни так тихо, что я заметила её только у самого фонаря. Поверх дублёнки был повязан тёмный платок, в руке она несла маленький фонарь. Свет лёг на чемодан, на бирку и на наши лица. До этого случившееся ещё можно было считать дорожной нелепостью. При Настасье Петровне любая нелепость быстро превращалась в работу.
