Под Чёрным Деревом ночь не была тишиной. Вода капала с толстых корней на плоский камень, где-то в глубине ходила под землёй тонкая струя, по мху ползли жуки, а в старом дупле над логовом ворочалась сонная куница. Хозяин лежал между корнями, положив тяжёлую голову на лапы. Рога входили в переплетение дерева так привычно, что ветви над ним казались продолжением черепа. Старый шрам на правом боку тянул кожу при каждом вдохе, но боль давно стала частью тела — такой же обычной, как когти или запах сырой земли.
Разбудило его отсутствие звука. На ближнем дубе белка выронила орех и не спустилась за ним. Птицы с опушки поднялись разом, без обычной ругани. В лощине волки перестали возиться возле добычи, один коротко повёл носом и прижал уши. Хозяин открыл глаза. Отдельно всё это ничего не значило. Вместе значило чужих.
Он вышел из логова без рыка. Пугать собственный лес не требовалось. Под лапами были знакомые корни: один пружинил после дождей, другой давно прогнил внутри, третий скрывал нору мыши, которую Хозяин никогда не трогал. Ветер тянул с запада влагой, оленьей шерстью, грибами и далёким дымом. Между этими запахами уже проступало новое: железо, кожа, человеческий пот, масло для оружия, сушёные травы. Несколько людей. Не один и не двое.
У старого святилища он остановился. Каменные ступени давно ушли под мох, на плите лежал ржавый обломок шлема, а под корнями дуба белели человеческие кости. Люди когда-то считали это место своим. Потом ушли. Камни остались, железо осталось, кости остались, лесу было всё равно, как они называли себя при жизни. Хозяин провёл мордой над свежим следом сапога, втянул воздух и пошёл вдоль него до серого валуна у ручья.
На камне ещё белела минеральная корка. Коготь снял тонкую стружку. Хозяин лизнул её, переждал горечь и поскрёб снова. Почти пусто. Когда он был моложе, хватало одного движения языком, теперь приходилось снимать слой за слоем, а вкус всё равно оставался слабым. То же происходило у северного ручья. То же — на глинистом склоне за логовом волков. Звери уходили дальше за солью, меняли тропы, дрались там, где раньше расходились. Это началось задолго до сегодняшних людей.
Старый олень появился у поляны перед рассветом. Хозяин знал его маршрут и пришёл раньше, устроившись ниже ветра. Олень замедлился у воды, поднял морду — слишком поздно. Один бросок, короткий хруст, тёплая кровь на листьях. Хозяин постоял над телом, потом отошёл. Голод в брюхе остался, но мясо сейчас не интересовало. Другой голод тянул его обратно к следам.
