Глава 1. Пепел на ладонях
«Кто оглядывается, тот спотыкается». — Ингрийская пословица
Месяц Аэрилон, 2001 г. Э.С.
Время: Раннее утро
Место: Старая дворфийская крепость в Красных горах
Сознание возвращалось неохотно — липкое, вязкое, словно ему приходилось продираться сквозь слой спекшейся смолы, застывшей в горле и ушах. Лекс открыл глаза. Несколько долгих секунд он бессмысленно пялился в каменный свод над головой. Тот был неровным, грубо тесаным — следы зубьев древних инструментов оставили на граните рваные рубцы. В первое мгновение ему показалось, что он смотрит на внутренности гигантского, окаменевшего зверя.
Камень. Только камень. Холодный, тяжелый, тысячелетний. Он впитал в себя все запахи этого мира: сырую плесень, древнюю копоть, застоявшуюся кислятину и еще что-то неуловимое — сладковатую гниль, которую Лекс за последние месяцы научился определять безошибочно, как пес узнает след. Так пахнет время. Так пахнет забвение.
Он попытался сесть и едва не задохнулся. Резкая боль — будто раскаленный прут — пропорола поясницу и рванула по мышцам спины, раздирая их на ленты. Три месяца в регенерационной капсуле Древних не прошли даром. Тело, собранное наноботами по кускам, казалось чужим — механизмом, собранным из деталей чужого, незнакомого конструктора. Каждое движение отдавалось скрипом в суставах, каждый вздох — тупой болью в ребрах, которые срастались заново, норовя встать криво.
Лекс спустил ноги с каменной лежанки, застланной поверху овечьей шкурой, и уставился на свои руки. Они дрожали. Мелкой, противной, неконтролируемой дрожью, от которой не спасало ни усилие воли. Пальцы, когда-то уверенно державшие паяльник и ювелирную отвертку, сейчас напоминали старые, рассохшиеся ветки.
Цепочки на шее — той самой, простой, с Земли, что спасла ему жизнь на Кристаллических полях, её было и это настораживало и пугало одновременно.
— Очухался, — раздалось от дверного проема, и голос резанул по тишине, как точильный камень по лезвию.
Лекс поднял голову. В проеме стоял Шило. Сталкер опирался плечом о косяк, прихрамывая на правую ногу — ранение в ущелье так и не зажило до конца. Лицо его, вечно кривящееся в какой-нибудь ехидной усмешке, сейчас было осунувшимся и серым. Глаза смотрели цепко, по-сталкерски, но под ними залегли черные тени, а небритая щетина казалась гуще обычного.
— Третий день пошел, как ты очнулся, — сказал он, входя в комнату и грузно опускаясь на грубо сколоченный табурет, который жалобно скрипнул под ним. — Айрин места себе не находила. Все тут с тобой сидела, разговаривала. Мы уж думали, ты решил до следующей зимы проспать. Бабка моя, царствие ей небесное, говаривала: «Долгий сон — к долгой жизни». Она, правда, еще добавляла: «Или к вечному». Так что мы тут, знаешь, немного волновались.
