Месяц Аэрилон, 2000 г. Э.С.
Сознание возвращалось рваными, мутными вспышками – словно старый телевизор ловил помехи. Сначала – только темнота: глухая, тягучая, без снов и мыслей. Идеальное небытие, которое, наверное, и есть смерть. Лекс почти смирился с ним. Почти.
Потом в темноту ворвалась боль.
Кто‑то невидимый вбивал раскалённые гвозди в каждый сустав, в каждый позвонок. Тело горело – будто его вынули из морозилки и сунули в доменную печь. Лекс попытался закричать – горло свело судорогой, наружу вырвался только сиплый, булькающий хрип. Попробовал пошевелить пальцами – они не слушались, словно каждый сустав залили расплавленным свинцом.
«Жив, – мелькнула мысль, холодная и отчётливая. – Чёрт возьми, я жив».
И сразу следом пришли воспоминания. Лаборатория, мерцание экранов, Ромкин крик: «Лёха, отключай, сейчас рванёт к чёрту!» – ослепительная вспышка, запах озона, жар, ударивший в лицо. А потом ощущение, будто его пропустили через гигантский пресс, сплющивая само сознание.
Ромка.
Лекс зажмурился – бесполезно. Лицо друга всплыло перед внутренним взором с пугающей чёткостью. Ромка всегда был самым спокойным в их команде. Когда три года назад на комбинате система дала сбой и погибли люди, Ромка первым вошёл в заражённую зону, чтобы вытащить рабочих. Лекс помнил его последние слова по рации: «Лёха, не вини себя. Ты не знал». А потом – тишина.
Лекс тогда чудом избежал тюрьмы, но избежать себя самого не смог. Он ушёл с работы, разорвал все связи, поселился в гараже и начал пить. А когда понял, что алкоголь не заглушает голос совести, попытался заглушить его работой – снова полез в опасные эксперименты.
Идиот. Самоубийца, который боялся признаться себе, что хочет умереть.
Взрыв в лаборатории стал приговором? Или шансом?
Тьма отступила, сменившись багровыми кругами. Они вращались медленно, гипнотически, и Лекс на мгновение провалился обратно, в полузабытьё, где мелькали новые обрывки: странное вторжение в тот самый миг, когда реальность рвалась на части. Словно тысячи раскалённых игл вонзились в мозг, прожигая новые пути, перестраивая что‑то внутри без спроса. На долю секунды перед внутренним взором мелькнули кристаллические структуры, сложные схемы, пульсирующие линии – и погасли. Он не успел испугаться – просто провалился в бездонную черноту.
Лекс с трудом разлепил веки. Правый глаз открылся сразу, пропуская тусклый, серый свет. Левый поддался только со второй попытки – ресницы слиплись от чего‑то липкого, то ли крови, то ли грязи. Картинка двоилась, плыла, но постепенно складывалась в нечто осмысленное.
