Глава 1. Никогда не спорьте с оракулом
В тот год весна пришла в Петербург не так, как приходит обычно, то есть не пришла вовсе, а свалилась на город сразу, целиком, будто кто-то наверху перепутал месяцы и открыл не ту дверь.
Было Вербное воскресенье, двадцать пятое апреля. Ещё утром по Неве, вздрагивая и поскрипывая, шёл ладожский лёд, тот самый, последний, грязно-белый, который каждую весну спускается из озера и которого петербуржцы ждут, как ждут уезжающего гостя: с облегчением и лёгкой тоской. Лёд шёл и днём. Шёл он и вечером, когда термометр на фасаде аптеки у Литейного моста показывал двадцать семь градусов тепла.
Двадцать семь градусов. В конце апреля. При ледоходе.
Город, однако, этого не заметил. Вернее, заметил, но не поверил. Все до единого приложения погоды, установленные в телефонах петербуржцев, сходились на одном: плюс одиннадцать, облачно, во второй половине дня небольшой дождь, ветер северо-западный, порывистый. Именно так город и оделся. Люди шли по Невскому в куртках и шарфах, обливались потом, расстёгивались, снова застёгивались и раз за разом с недоумением заглядывали в экран, где маленькое серое облачко обещало им прохладу. Одна дама на Аничковом мосту, совершенно красная, в пуховике, остановилась и громко сказала спутнице:
— Нет, ну это влажность. Пишут же: одиннадцать.
И спутница, тоже в пуховике, согласилась, что это влажность.
Мы позволим себе отметить уже сейчас, в самом начале этой правдивой истории, что в ту неделю жители Петербурга вообще доверяли своей коже, своим глазам и своему здравому смыслу значительно меньше, чем маленьким светящимся прямоугольникам в карманах. Но было бы несправедливо обвинять в этом одних петербуржцев. Так жил тогда весь мир.
Впрочем, был в тот день в Петербурге по меньшей мере один человек, который доверял своим глазам. Ей было шесть лет, её звали Ульяна, и в половине пятого пополудни она стояла на Литейном мосту, держась одной рукой за чугунные перила, а другой за бабушкин рукав.
Бабушка смотрела в телефон. Бабушка всегда смотрела в телефон. Она переписывалась с маминой сестрой, тётей Олей, которая жила в Сочи и присылала фотографии моря. Бабушка отвечала ей фотографиями Невы. Затем они и вышли на мост: чтобы сфотографировать ледоход и послать в Сочи.
Ульяна смотрела на лёд.
Лёд шёл сверху, из-за поворота, от Смольного. Сначала мелкий, крошевом, серыми кусками, похожими на разбитые тарелки. Потом пошли большие льдины. Белые, толстые, с рваными краями, с синими трещинами внутри. Они наползали одна на другую, толкались, разворачивались, тёрлись о гранит набережной с глухим скрежетом, от которого у Ульяны чесались зубы. Под мостом они ударялись о быки, и мост слегка вздрагивал. Ульяна чувствовала это ладонью на перилах. Ей нравилось.
