Ленинград, январь 1942 года
В ту зиму зеркала в городе замерзали изнутри.
Фёдор Морозов заметил это первым — ещё в декабре, когда во всём доме на Зверинской перестали топить и по стенам пошла белая шерсть инея. Иней лёг на обои, на корешки книг, на фотографии в рамках, на глаза покойной тёщи с портрета над комодом. Иней лёг и на зеркала — но не снаружи, как на окнах, а изнутри. Под стеклом. Будто по ту сторону амальгамы тоже кто-то жил, и у него тоже кончились дрова.
Фёдор знал, что так и есть.
Он был хранителем двенадцать лет. Унаследовал это от старика Лаврентьева, переплётчика с Большой Пушкарской, который однажды, в тридцатом году, остановил его на улице, посмотрел в глаза и сказал: «Вы, молодой человек, видите лишнее. Пойдёмте, я вам объясню, что с этим делать». Фёдор тогда решил, что старик сумасшедший. Через неделю он уже знал, где в Петроградской части проходят швы между городами — тем, где стоят дома и ходят трамваи, и тем, другим, который лежит под ним, как подкладка под пальто.
Изнанка. Старик называл это так. Изнанка Петербурга.
Там тоже были улицы. Только те, которых нет: замурованные арки, засыпанные каналы, снесённые церкви, дома, которые собирались построить и не построили. Там стояли комнаты, в которых никто не жил, и лестницы, которые никуда не вели. И там, в самой глубине, хранилось всё, что город когда-то потерял и не захотел отпустить.
А между двумя городами было зеркало.
Одно. Большое. Старое — старше самого Петербурга, говорил Лаврентьев: его будто бы привезли голландцы, когда город был ещё деревянным. Висело оно не на стене, а в самом шве — там, где одна сторона встречалась с другой. И пока зеркало было целым, всё было в порядке. Здешние жили здесь. Тамошние — там. А хранитель следил, чтобы никто не путал двери.
В январе сорок второго зеркало треснуло.
* * *
Фёдор шёл по Большой Пушкарской в половине пятого вечера, и было уже совсем темно.
Город был тёмным весь — ни фонаря, ни окна. Только снег светился сам по себе, слабо, серо, как будто изнутри. Сугробы лежали вдоль домов в человеческий рост. Посреди улицы стоял трамвай — тридцать первый номер, вмёрзший в рельсы ещё в декабре. Окна трамвая заиндевели. Внутри кто-то сидел. Фёдор не стал смотреть, кто.
