Роман является художественным произведением. Исторические лица и события изображены в нём в вымышленных обстоятельствах; диалоги и частная жизнь исторических персонажей — плод авторского воображения. Все современные персонажи вымышлены, любые совпадения случайны.
Заячий остров, май 1703 года
Говорят, над этим островом в тот день парил орёл. Говорят, государь увидел его, вырезал багинетом два куска дёрна, сложил их крестом и сказал: «Здесь быть городу».
Орёл был. Я его видел — тощий, облезлый, с одним кривым пером в хвосте, он кружил над болотом и высматривал лягушек. Дёрн государь тоже резал, это правда. И слова сказал.
Только идея была моя.
* * *
Остров тогда назывался по-фински — Енисаари, Заячий. Зайцев на нём, кстати, не водилось, я проверял. Водились комары размером с воробья, лягушки, ужи, чайки и холодный ветер с залива, который пробирал до самого подшёрстка. Под ногами чавкал мох. Нева текла вокруг — широкая, серая, сильная, с белыми барашками на стремнине, — и пахла так, как больше ни одна река на свете не пахнет: талым снегом, торфом, далёкой солью и будущим.
Я сидел на коряге у самой воды и вылизывал лапу. Шёл мне тогда седьмой год — по кошачьим меркам возраст серьёзный, по моим — младенческий. Я ещё не знал, сколько мне отмерено. Думал, как всем котам — лет пятнадцать, если повезёт.
Государь стоял рядом, по щиколотку в грязи, и смотрел на тот берег, где чернели обгорелые брёвна Ниеншанца. Шведскую крепость взяли две недели назад, первого мая. Комендант её, старый упрямый швед с длинным носом, сдался после того, как наши мортиры всю ночь кидали бомбы через Охту. Шведов отпустили с честью, с барабанным боем и пулей во рту — так тогда полагалось. А в крепость вошли наши.
Только вот казны в ней не нашли.
— Мур, — сказал государь, не оборачиваясь. — Ты чуешь?
Голос у него был хриплый, простуженный — он третий день ходил в мокрых ботфортах и не желал переобуться. Ростом он был такой, что я, сидя на коряге, доставал ему едва до колена. Лицо круглое, усы торчком, глаза навыкате — тёмные, быстрые, страшные, когда он гневался, и мальчишеские, когда радовался. Сейчас они были мальчишеские.
Я перестал вылизываться и посмотрел на него.
Да, я чуял.
Чуял с той минуты, как наша лодка ткнулась в этот берег. Сквозь торф, сквозь мох, сквозь болотную воду, на глубине в два человеческих роста, — металл. Много металла. Холодный, тяжёлый, сонный. Серебро и золото, сваленные в кучу, в окованных железом сундуках, — я чуял даже ржавчину на оковках. И страх. Страх людей, которые его здесь закапывали. Свежий, месячной давности.
