Царевна Софья Алексеевна была.
Она родилась в 1657 году, шестой из шестнадцати детей царя Алексея Михайловича. Она знала польский и латынь, читала по-гречески, писала стихи и, по словам современников, была умнее всех своих братьев. Семь лет, с 1682 по 1689 год, она правила Русским государством как регентша при двух малолетних царях — своих братьях Иване и Петре. При ней был заключён Вечный мир с Польшей и Нерчинский договор с Китаем.
В 1689 году её отстранил семнадцатилетний Пётр. Её заключили в Новодевичий монастырь. После стрелецкого розыска 1698 года её постригли в монахини под именем Сусанны. Она умерла в 1704 году, сорока шести лет, и лежит в Смоленском соборе Новодевичьего монастыря в Москве.
В Петропавловском соборе, где с 1715 года погребают русских государей и их семьи, её нет.
Через пятьдесят восемь лет после её смерти на русский престол взошла немецкая принцесса Софья Фредерика Августа Ангальт-Цербстская, не имевшая на него никаких прав. Её назвали Екатериной Второй и Великой, и так называют до сих пор.
Всё остальное в этой книге придумано: кошки, разговоры, подьячий Сытин, Институт практик управления и все его слушатели, механик Литейного моста и его Кнопка.
Коты не переворачивают государств. Это делают люди, и они делают это сами.
А кошка может только прийти ночью к тому, кто уже всё решил, и сказать, что он не один.
Автор благодарит читателя, который дочитает до последней строки. Там одно слово, и его ждут триста шестьдесят пять лет.
Меня нашли.
Это первое, что я о себе знаю, и это единственное, что про меня правда. Всё остальное я сделала сама, а это со мной сделали.
Лето 1664 года, Москва, кремлёвский сад под Теремным дворцом. Мне было недель пять. Я не помню матери и не помню, как оказалась под кустом смородины у поленницы, и я давно перестала об этом думать. Я помню только, что было горячо, пахло крапивой и нагретым деревом, и что я умирала.
Умирать в пять недель легко. Это не больно. Ты просто перестаёшь хотеть открыть глаза, и мир становится ровным и тёплым, и всё.
И в эту ровность пришёл голос.
— Ой.
Это было первое человеческое слово, которое я услышала в жизни. Не «кошка», не «пошла», не «тише». Просто «ой».
Потом меня подняли.
Руки были маленькие и неумелые, и она взяла меня неправильно — под живот, свесив мне голову вниз, — и я бы завопила, если бы было чем. Но она тут же поняла, что держит неправильно, и переложила, и прижала к себе, и я оказалась у неё на груди, под подбородком, в тёмном душном углу между её рукой и шеей.
