Прибежали мои огольцы с улицы – есть хотят, кричат как галчата. Рыжий Сёмка и белесый Митька. Один на батю похож, другой – на деда. Лихие будут рубаки. Вона как с кашей да взваром управляются. А наедятся – сказку попросят про то, как их батька германского генерала в плен взял, или про то, как дед к басурманам в тыл ходил. Что с того, что не было этого! Подрастут – поймут, где - правда, а где – ложь.
Доля наша такая бабья – то встречать казаков, то провожать их в дальние походы. И ждать. Ох, как долго ждать приходится, когда они домой вернутся. А пока казаки воюют, мы детей растим, да сказки им складываем о том, какие подвиги их батьки совершают, как лихо они всяких супостатов лупят. Слушают казачата, раскрыв рты. Смеются, если весело, плачут, если страшно. И невдомек им, что иные мамки все это не столько для них, сколь для себя выдумывают. А на сердце – камень тяжелый: где-то мой супружник, да что с ним?
Только не хочется сегодня про Гришу или папаню врать. На душе неспокойно, словно случиться что должно. Тут не навредить бы казакам своим! Нет, сегодня другая сказка будет.
- Ну, что ж, слушайте, чадушки...
Было это, когда еще ни батька, ни дед, ни я на свет не родились.
Жил в нашей станице казак Пантелей. Прадед его пришлым был. Откуда приехал – никому не говорил. Просто поставил курень свой на отшибе – у самой реки. Гостей не привечал. Как кто к тыну приближался, казак на порог с шашкой выскакивал: «Не подходи! Порубаю!» Так всех любопытных отвадил. Уж, отчего он к людям задом поворачивался, никто не понял. Но заподозрили казаки, что место для куреня нарочно выбрано было, чтобы никто не знал, что творится там темными ночами. Людская память на хорошее короткая, а худое помнится долго. И хоть ни за прадедом, ни за дедом, ни за отцом Пантелея ничего предосудительного замечено не было, все одно в сторону куреня того станичники косились недобро.
Жил казак небогато, потому как ни перед кем спину не гнул. В походах не хуже других воевал, да наград не получил – слишком горяч, да строптив был. Атаман ему – слово, а Пантелей в ответ – два!
Хороша была жена у казака! Статная, высокая. По улице к колодцу не шла, а плыла, словно лебедь белая. Румянец во всю щеку, брови дугами над глазами изгибаются, ресницами взмахнет – ветер поднимает. Улыбнется – как солнце теплыми лучами по коже погладит. Ни один казак в станице не мог мимо пройти и не заглядеться. Иные и за коромысло хватались – помочь пытались. Да Марьюшка ни на кого, кроме Пантелея своего глядеть не хотела. Бабы ревновали мужей своих, потому плели про неё небылицы. Но худая молва к Марьюшке не приставала, как с гуся вода стекала.
