Глава 1. Кровля не держит
— ОТБОЙ! ВСЕМ ОТБОЙ! НА ВЫХОД!
Рация захрипела так, будто её саму взяли за глотку. Пахомыч. Двадцать лет мужика знаю, и орал он так один раз в жизни — когда у него на глазах звено под перекрытие ушло.
— Горев! Кровля садится! Всем вниз, я сказал!
Да слышу я, слышу. Я старый, но пока не глухой.
Я стоял на площадке девятого этажа и смотрел вверх, в лестничный пролёт, где ворочалось чёрное. Дым шёл жирный, тяжёлый — пластик, проводка, вся эта красота, которой люди набивают квартиры, а потом ею же и травятся.
Вниз — это правильно. Вниз — это по уставу. Внизу штаб, внизу скорые, внизу мать — я её видел, когда мы заходили: её держали двое из оцепления, и она уже не кричала, а просто выла.
Потому что наверху, на десятом, в сорок третьей квартире, осталась её дочка. Семь лет.
— Первый, я Горев, — сказал я в рацию. — На десятом ребёнок. Поднимусь.
— Горев, твою мать! Кровля держит четыре минуты! Четыре!
Четыре. Так бы сразу и сказал.
Считаем. Подъём — сорок секунд. Найти ребёнка — минута: дети не разбегаются по квартире, дети прячутся, и прячутся всегда в одних и тех же местах. Обратно — как получится. Итого укладываюсь. С запасом.
Ладно, честно: без запаса.
— Успею, — сказал я и полез.
Страшно не было. Не потому, что я герой, — герои в нашем деле долго не живут. Просто страху нужно свободное место в голове, а у меня там уже сидел секундомер и щёлкал. Двадцать семь лет щёлкает. Жена говорила — он у тебя и ночью тикает, с тобой спать, как с будильником. Потом собрала вещи и ушла к тому, у кого в голове тихо.
Сын звонил на Новый год. Позапрошлый.
Вот об этом и думал, пока лез. Не о кровле же.
Десятый встретил как положено: дым до пояса, жар такой, что уши печёт через подшлемник. Дверь сорок третьей настежь — мать выскочила, а дочка за ней не успела. Обычное дело: дети не выбегают. Для ребёнка огонь — не то, от чего бегут. Это то, от чего надо зажмуриться, и оно исчезнет.
Ванная — пусто. Под кроватью — пусто, только кот. Сидит у стены, шипит, глаза как у беса.
— Потерпи, — говорю. — Не до тебя.
Шкаф.
Открыл — сидит. Пижама розовая, в обнимку плюшевый заяц, глаза на пол-лица. Не ревёт. Плохо: значит, дыма уже хлебнула.
— Привет, — сказал я. Голос из-под маски — как из бочки, поэтому медленно и скучно, как в поликлинике. — Я Степан Ильич. Пожарный. Пойдём к маме?
Главное — не хватать. Схватишь — забьётся, заорёт, наглотается. Секунда на доверие всегда окупается.
Она кивнула. И протянула руки.
Умница.
Завернул её в покрывало, прижал к себе. Кота — за шкирку и за пазуху. Совсем сдурел на старости лет: кровля на соплях, а он кота спасает.
