В тот день Кайл ударил Мэтта Флинна не потому, что тот сказал про его маму. Он ударил его потому, что Мэтт оказался прав.
— Твоя мамаша тебя ненавидит, — прошипел Мэтт, прижимаясь спиной к шкафчикам. Его веснушчатое лицо расплылось в мерзкой улыбке. — Она же даже не пришла на родительское собрание. Опять запила, да?
Кайл не думал. Кулак сам собой сжался, плечо дёрнулось, и костяшки встретились с переносицей Мэтта с таким хрустом, который в кино всегда звучит громче, чем в жизни. Мэтт взвыл, схватился за лицо, и из-под его пальцев потекла кровь — яркая, пугающе настоящая. Кайл смотрел на неё и почему-то вспоминал кетчуп, который пролился на скатерть в прошлый четверг. Мама тогда не ругалась. Она просто убрала тряпкой и ничего не сказала. Вообще ничего. Как будто Кайл был невидимкой.
— Псих! — заорал Мэтт, и его приятели, два таких же долговязых идиота, сгрудились вокруг, но бить не решались. Они боялись Кайла. Все боялись Кайла, потому что он дрался грязно и без предупреждения. Он сам не знал, откуда в нём эта злость. Она сидела где-то под рёбрами, как свернувшийся колючий ёж, и стоило кому-то задеть нужную струну — ёж распрямлял иглы.
Учительница мисс Палмер прибежала через три секунды. Как она всегда успевала к концу драки, но никогда — к началу, было загадкой круче, чем Бермудский треугольник.
— Кайл Брайант! — её голос пробивал бетонные стены. — В кабинет директора! Живо!
Кайл вытер костяшки о джинсы. Кровь размазалась грязной полосой, и он почувствовал, как в горле встаёт ком — не от страха, а от той самой дурацкой обиды, которую он никогда не показывал. Он молча подхватил рюкзак, но вместо того чтобы повернуть к директорскому крылу, рванул к выходу.
— Кайл! — заверещала мисс Палмер за спиной. — Я звоню твоей матери!
— Звоните! — крикнул он, уже вылетая в коридор. — Ей всё равно! — голос сорвался, и он ненавидел себя за эту дрожь.
Стеклянные двери школы хлопнули, впуская холодный октябрьский ветер, который пах асфальтом и опавшей листвой. Кайл побежал. Он не знал, куда. Просто ноги сами несли его прочь от этого здания, где стены помнили все его двойки, все его драки и все его попытки объяснить, что он не злой, — просто, когда мама молчит, внутри становится так тесно, что хочется разбить что-нибудь головой.
Он свернул за угол школы, потом ещё один, миновал забор, за которым начинался старый парк. Но парк был слишком чистым, слишком ухоженным — там гуляли мамы с колясками и пенсионеры с собачками. Они тоже смотрели на него как на проблему. Кайл ненавидел эти взгляды. Он хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы никто не говорил о его семье, не перешёптывался, не спрашивал, почему его папа живёт в другом районе и приезжает только по субботам с игрушками, которые Кайл уже перерос, и с вопросами «Ну что, мама опять не даёт тебе сладкого?» — будто мама была злодейкой из сказки. А папа при этом гладил его по голове и шептал: «Ты мой хороший, я тебя заберу, вот увидишь». Кайл любил папу. И ненавидел себя за то, что любил маму сильнее. И ненавидел маму за то, что она не улыбалась, когда смотрела на него. Или она улыбалась? Он уже перестал различать.
