Сначала я проверила дату на сигнальной ленте, потом номер причала и только после этого посмотрела в окно дежурной комнаты. Ночь была обычной для Астера: мокрый камень блестел под фонарями, над складами висел угольный дым, а море за внешним молом лежало чёрным листом, на котором ветер время от времени проводил белые линии. Необычным был корабль у двенадцатого причала.
По реестру там не было корабля.
Причальная цепь уже звякнула трижды — судно приняло швартов, портовый механизм отметил массу корпуса и осадку, смотритель передал сигнал наверх. Всё это происходило с реальными вещами, которые имели неприятную привычку занимать место независимо от того, признаёт их бумага или нет. Но строка в ночном реестре оставалась пустой: ни имени судна, ни порта выхода, ни владельца, ни разрешения на вход. Я провела пальцем по латунной рамке строки. Холодная. Не выжженная, не испорченная, не стёртая. Просто пустая.
— Смотритель уверен в номере? — спросила я.
Дежурный писарь кивнул слишком быстро и протянул мне вторую ленту с отметкой нижнего поста. На ней были время швартовки, осадка и подпись смотрителя. Подпись я знала. Осадка выглядела правдоподобно для старого грузового трёхмачтовика. Время совпадало с ударом причальной цепи. Не совпадал только сам факт существования судна.
— Запись вносили вручную?
— Нет, госпожа следователь. Цепь дала её сама. Потом строка не открылась.
— Кто уже поднимался на борт?
— Никто. Я остановил досмотровых до вашего распоряжения.
Вот за это я любила хорошо обученных людей. Они не делали проблему меньше, зато не успевали добавить к ней ещё три. Я забрала ленты, наложила на дверцу реестра служебную пломбу и вышла к причалам.
Старшим таможенным следователем я стала пять лет назад, и за это время мне попадались суда с двойными манифестами, тройными днищами, поддельными карантинными свидетельствами и капитанами, способными клясться в невиновности, стоя по щиколотку в нелегальном шафране. Корабля, который физически стоял у причала и при этом отсутствовал в причальной строке, раньше не было. Я решила отнестись к нему как к обычной контрабанде до тех пор, пока факты не заставят меня выбрать худшее объяснение.
У трапа ждали четверо портовых стражников и двое досмотровых. За их спинами поднимался тёмный борт. Название на корме читалось даже в слабом свете: «Слепой меридиан». Буквы были вытерты солью, дерево вокруг них посерело, а железные скобы на борту покрывала ржавчина такой густоты, будто судно простояло без ухода лет двадцать. При этом канаты были свежими, паруса убраны правильно, а команда двигалась по палубе без суеты.
