Элара
Земля под ногами была жесткой, промерзшей. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустоте, которая раскинулась там, где когда-то билось мое сердце. Я стояла у края свежевырытой ямы, и холодный октябрьский ветер хлестал по щекам, но я его не чувствовала. Не чувствовала ничего.
Священник что-то бормотал о вечном покое. Его голос доносился как через толщу воды – размыто, бессмысленно. Слова терялись в воздухе, не достигая моей души. Там, внутри, было пусто. Выжжено дочерна.
Я смотрела на деревянную крышку гроба, потемневшую от сырости. Мать лежала там, в этом узком ящике, и больше никогда не скажет мне "доброе утро". Никогда не погладит по волосам перед сном. Никогда не защитит от шепота соседок и их косых, полных страха взглядов.
– Земля к земле, прах к праху, – монотонно произнес священник, и его слова прорезали мое онемение острым, как бритва, пониманием.
Конец.
Я наклонилась и зачерпнула горсть холодной, комковатой земли. Глина была мокрой, липкой, пахла сыростью и тленом. Между пальцев просачивались мелкие камешки. Я подняла руку над могилой и разжала пальцы.
Ком упал на крышку гроба с глухим, окончательным стуком.
Этот звук был громче церковных колоколов. Громче всех молитв, что когда-либо звучали в этой деревне. Это был звук двери, захлопнувшейся навсегда. Звук конца той жизни, в которой я была чьей-то дочерью, где у меня был дом и место в этом мире.
Теперь я была никем.
Люди начали расходиться. Соседи бормотали положенные слова соболезнования, но их глаза говорили другое. В них читалось облегчение. Ведьмы больше нет. Осталась только я, ее странная дочка, но что со мной делать – не их забота. Пусть сама разбирается со своим проклятым наследством.
Я стояла, пока последний посетитель не скрылся за калиткой кладбища. Ветер усилился, принося запах дыма из труб и горечь опавших листьев. В воздухе висела влага – к вечеру пойдет дождь. Мать всегда говорила, что дождь в день похорон – к долгой памяти.
Глупости. Мать говорила много глупостей. Но теперь некому было их говорить.
Я развернулась и пошла к дому. К избе, которая больше не была домом.
Внутри пахло поминальной кутьей и чужим горем. Стол ломился от еды, которую принесли соседки – по обычаю, по долгу, но не от сердца. Тяжелые запахи мяса и каши смешивались с ладаном и воском от свечей. Я села на лавку у окна и смотрела, как люди едят и говорят приглушенными голосами.
Они были здесь, в моем доме, но я чувствовала себя призраком. Невидимой тенью, которая случайно забрела на чужой праздник жизни.
– Девка-то совсем потерялась, – прошептала Марфа, соседка справа, думая, что я не услышу. – Как теперь жить будет? Ремесла никакого не знает, замуж ее не возьмут. Кто ж на ведьмину дочь решится?
