Амелия
— Выбери кого-то покрепче, Амелия, — шепчет Валериан мне в ухо так близко, что я чувствую его теплое дыхание на коже. — Твои пустые вены высосут его за неделю.
Я не отстраняюсь. Не даю ему этого удовольствия.
Мои пальцы лежат на краю стола из черного дерева, и я заставляю себя не сжимать их в кулак.
Перстень рода на указательном пальце жжет холодом, будто под ним вместо кожи — тонкий лед, и этот лед трескается от каждого удара сердца.
В зале Совета всегда холодно.
Сквозняк ползет по каменным плитам, ныряет под подол мантии, липнет к щиколоткам, как мокрая лента.
Запах старого воска стоит в воздухе густо, с примесью пыли и того особого, едва уловимого привкуса — как если бы сама магия здесь выдыхалась.
Валериан отступает на полшага, уже снова безупречный магистр, уже снова улыбается не мне — залу.
Он умеет улыбаться так, чтобы каждый подумал: он милостив.
Я знаю цену этой милости.
На меня смотрят.
Не как на коллегу. Не как на равную.
Как на что-то, что по ошибке еще стоит на ногах, хотя уже должно лежать под плитой вместе с теми, кто не выдержал.
Я держу спину прямо — как меч.
Плечи — на месте. Подбородок — выше, чем просит усталость.
Страху я не даю даже тени на лице.
Пусть он живет там, где ему и положено: глубоко, под ребрами, в месте, которое никто здесь не увидит.
Теодосий сидит во главе стола, словно врос в свое кресло.
Седина делает его каменным, но глаза у него живые — слишком живые для человека, который подписывает приговоры каждый день.
Он не улыбается.
— Магистр Амелия, — произносит он, и каждое слово в его голосе звучит так, будто его отполировали до холодного блеска. — Орден ждет вашего выбора.
Я медленно перевожу взгляд с Теодосия на папку перед собой.
Толстая. Тяжелая. Будто в ней не бумага, а кости.
Внутри — досье на «нулевиков».
Живые батарейки для Ритуала.
Мясо, которое называют словом, чтобы не слышать, как оно кричит.
«Мир умирает», — говорят они.
Будто это оправдывает любое уродство.
Будто когда умирает мир, можно перестать быть человеком раньше времени.
Я наклоняю голову ровно настолько, чтобы это выглядело почтением, а не уступкой.
Пальцы касаются застежки папки. Металл холодный, как вода в колодце.
— Напомню, — продолжает Теодосий, и в зале становится еще тише. — Каждый магистр обязан взять «нулевика» для Ритуала. — Его взгляд на секунду задерживается на моем перстне. — Время не на нашей стороне.
Время никогда не было на моей стороне.
Просто теперь это произносят вслух, в зале Совета, и делают вид, что это — общая беда, а не мое личное удовольствие для половины присутствующих.
