Лия
– Лия. Дитя моё… дыши.
Чужие пальцы впиваются мне в плечо, будто вгоняют обратно в тело. Я глотаю воздух – и вместе с воздухом в горло лезет пепел. Кашель рвёт грудь, во рту вкус металла и гари. Я поворачиваю голову и вижу сначала сапог, потом колено, потом седую бороду, дрожащую от ветра.
Тимур смотрит на меня так, будто я – единственное, что уцелело. Но в его взгляде нет паники. Есть приказ.
– Вставай, – говорит он тихо. – Сейчас.
Сверху где-то сухо трещит – и обломок балки, догоревший до черноты, падает в пепел с глухим стуком. Я вздрагиваю всем телом, как от выстрела. Тишина тут же схлопывается обратно – ватная, неестественная. Даже звук падения кажется лишним, будто мир не должен звучать вообще.
Я пытаюсь опереться на локоть. Под ладонью – не земля. Стекло. Остекленевшая, мёртвая корка, хрустящая, как сахар. Она трескается паутинкой, и от этого хруста у меня сводит зубы.
Запах озона бьёт в нос, как после грозы. Только эта гроза пахнет горелым мясом.
Я поднимаю взгляд – и мир складывается в воронку.
Сто метров пустоты. Сто метров, где раньше были дома, голоса, собаки, дым от печей. Теперь – чёрная чаша, выжженная до стекла, с острыми краями, будто кто-то вырезал деревню из реальности и оставил лишь форму.
Я жива.
Это первая мысль. Вторая – невыносимая.
Все остальные – нет.
Я сглатываю – и горло тут же сжимает спазм. Внутри, под рёбрами, будто лежит камень: холодный, тяжёлый. Я знаю этот холод. Он приходит вместе со страхом. С тем самым страхом, который рвёт меня изнутри и превращает меня в…
Я резко отвожу взгляд от воронки. Ещё секунда – и меня вывернет на это стекло.
– Это… – голос не слушается. Он сиплый, взрослый, чужой. – Это я?
Тимур не отвечает сразу. Он оглядывается, как человек, который считает шаги до пропасти.
– Это случилось, – произносит он наконец. – И это уже не исправить.
«Не исправить». Будто речь о пролитой воде.
Меня обжигает злость на его спокойствие. На то, что он стоит, держит меня за плечо, и его пальцы не дрожат.
– Где… – я не могу назвать имена. Если назову – они станут настоящими. – Где все?
Он слегка наклоняет голову. Как наставник, который не хочет ломать ученицу, но всё равно ломает.
– Внизу, – говорит он. – И вокруг. Не смотри.
Я всё равно смотрю.
В пепле, на границе воронки, торчат обугленные балки. Скелеты стен. Куски того, что было чьей-то жизнью. Здесь – половина дверной рамы. Там – железная дуга от колодца, перекрученная, как проволока. А дальше… дальше лежит рука. Чёрная, сухая, неестественно лёгкая.
Тишина становится липкой. Я слышу только собственное дыхание и то, как у Тимура щёлкает кадык.
