Камень со звоном влетает в окно, осыпая пол осколками. Я распрямляюсь и несколько мгновений смотрю на зияющую дыру в раме, не в силах поверить. В горле стоит тугой, горячий ком.
Снаружи доносится заливистый мальчишеский смех.
Я еще несколько мгновений пребываю в оцепенении. Еще бы сантиметр в сторону, и этот булыжник угодил бы мне прямо в голову!
Наконец я откладываю в сторону блюдце, которое только что мыла, сбрасываю с плеча кухонное полотенце и выбегаю наружу. На ходу скидываю домашние тапочки и втискиваю ноги в первые попавшиеся калоши.
— Эй, вы, детвора! — кричу я во все легкие, останавливаясь у самой калитки.
Но на улице уже никого нет, только пыль клубится там, где сверкают пятки местных сорванцов.
— Ведьма! Ведьма! — доносится из-за соседского забора, за которым они успели спрятаться.
Я часто дышу, тяжело облокотившись на деревянную ограду. Легкие горят огнем, а на глаза наворачиваются слезы обиды. Я так сильно закусываю губу, что во рту появляется металлический привкус.
— Нет на вас… — я путаюсь, не зная, что сказать, чтобы прозвучало хоть немного грозно. — Нет на вас участкового!
Тени за забором затихают и притаились — явно слушают.
— Вы могли бы моей бабушке в голову попасть! — продолжаю я, чувствуя, как дрожат колени. — Она и так старая!
— Это она проклятие на урожай наслала! — выкрикивает самый звонкий голос, и с этими словами сорванцы с гиканьем улепетывают вглубь улицы.
Я разворачиваюсь к калитке, на которой красуется кривая, наспех нарисованная красным баллончиком надпись. Вздыхаю, вытирая лицо рукавом, и закрываю за собой дверь во двор.
Идя по дорожке к дому, я бросаю взгляд на грядки. Урожай действительно погиб: листья кабачков поникли, а лук и вовсе покрылся странной желтизной. Яблоки на ветках в саду чернеют и гниют прямо на глазах.
Я подхватываю лейку у крыльца и выливаю остатки воды на грядку, но желтые стебли только трескаются с неприятным, сухим звуком.
Я снова закусываю губу, понимая, что на деревню напала какая-то хворь. Надо вызвать кого-то из города — агронома или санэпидемстанцию. Я оглядываюсь через плечо на улицу и с досадой думаю о том, что местным по привычке удобнее винить во всем нас с бабушкой Агатой. Нет, в лицо они ничего такого не говорят. Но вот эти «детские шалости» красноречивей любых тихих шепотков.
Я поворачиваюсь к дому и вижу, что в дверях стоит бабушка. Она опирается на ходунки, щурясь на дневной свет.
— Василиса, — говорит она, — я слышала, на кухне что-то звякнуло.
Я натягиваю на лицо дежурную улыбку и притворно-спокойным голосом отвечаю:
