Ходит молва по деревням, что жмутся к Навьим топям, про одноглазую девицу. Сказывают лицом бела, статна, коса русая до пояса. Недурна собой, хоть и с одним глазом.
Другие же плюются, завидев в глуши. Все беды на неё сводят. А она сама людей боится, пуще огня. Завидит путника — в кусты так и норовит спрятаться. Заслышит голос — в трясину сунется. Не нападает, не кричит, не манит. Прячется и молча наблюдает.
— Лихо это, — молвит люд, не оглядываясь. — Встретишь её — беды не оберёшься. Скотина падёт. Хлеб в печи не взойдёт. Дети занемогут без причины. Беда она. Лихо!
Только вот что странно? Те путники, что возвращались живыми из топей, сказывали иное. Сидит девица на коряге. У чёрной воды, поджав босые ноги. В платье рваном, в тине. Грызёт сырой корень и смотрит на них. Одним глазом. Серым, живым, не злым. Не бежит, не кидается. Просто сидит и смотрит. А потом молвит, тихо, сипло:
— Уходите.
И если уйти сразу, не оглядываясь — ничего не случается.
— Я не злая. Не злая, — повторяла девица тихо, чтоб даже лягушки не слышали.
В норе, под корнями старого дуба, было сухо. Она сидела, обхватив колени, и слушала, как топь дышит. Слушала, как болотные огоньки перекликаются над кочками.
А топь шептала:
— Кто ж тебе поверит, Лиха? Глаз один. Коса хоть и русая, а сама бледная, как смерть.
Вздохнула девица. Уткнулась лицом в колени и закрыла глаз. Луна взошла высоко в небе. Круглая, белая. Будто сама из трясины вылезла.
Лиха выглянула наружу. Осмотрелась вокруг. Тишина, какая бывает только на могильниках. Нигде ни птица не крикнет. Ни зверь не пробежит. Девица выбралась из норы и посмотрела на ветви скрюченной ольхи. Она не знала будущего, как знают дорогу до родного порога. Но беду чуяла. Стоило путнику забрести в топи, как воздух вокруг него менялся. Камыши начинали шептать. Вода под кочками темнела. А над самой землёй будто протягивались тонкие дрожащие нити. Не настоящие — нет. Лиха не могла взять их в пальцы, связать или оборвать. Это было скорее чувство. Когда начнётся шаг. Где подломится воля. В какой миг человек обернётся на ложный голос и уже не найдёт дороги назад.
У одних путь был ровный, светлый. Ступай прямо, не слушай болото. И выйдешь к сухому лесу. У других всё путалось. Стоило такому путнику задержаться, оглянуться или испугаться — беда подступала ближе.
Потому Лиха и говорила:
— Уходите.
Не проклинала. Не манила. Не пугала ради забавы. Просто чувствовала, если задержится — топь возьмёт своё.
Над топью стелился туман. Камыши чернели, как частокол. Вода под луной казалась не водой, а открытым глазом — тёмным, бездонным, внимательным.
