Слова у него не вязались в предложения просто потому, что механическая подборка этих упрямых бездушных знаков не желала выстраиваться хоть в какое-нибудь подобие смысла. Он не чувствовал ни жжения в груди, от которого в такие моменты должно расходиться вдохновение, ни чесотки в руках, которую можно унять, наяривая пальцами по клавиатуре. Вольная строка, которой должно было сейчас заполнять белый лист, просто застряла в своем развитии, не одолев и четверти пути к разуму. Или рельсы этому поезду разобрали проклятые те, кто обычно ему мешает, или опять вулкан не давал нужному самолету прилететь. Он вспомнил слова Зощенко о том, как трудно заставлять себя писать каждый день, особенно, когда от этих усилий будет зависеть, что ты будешь есть завтра. Не помогло. Только комплекс его слегка усилился, застрял в груди гвоздь досады, и он с еще большей ясностью понял, какая пропасть лежит между ним и теми, чьи книги не устают переиздаваться.
Тем не менее, снова и снова он набирал необдуманную, сырую, механическую строку, рассматривал ее под разными углами, затем плевался и стирал все, до последнего знака. А гнев уже закипал, медленно и настойчиво. Гнев требовал выхода. Хотелось схватить плоскую доску с равнодушным белым экраном и запустить ею в такую же белую стену. Умом то он понимал, что ноут тут не причем. К тому же, если сейчас он даст волю чувствам, то завтра вовсе лишится возможности заниматься делом. Ни с какой стати новый комп никто не станет ему покупать. Ежедневный наркоз зомбоящиком ему тоже нипочем не пережить. И разум вскорости погаснет, словно фонарь со сгоревшей лампочкой. Он просто выключится, мир станет простым до состояния миски со жратвой и набора витаминов.
В палате, кроме него, жила только тишина, пропущенная через сито густых запахов старости и безысходности. Кого-то увезли на вечерние процедуры, а кто-то укатил сам. Их общий дом, как раз, посетило еженедельное Поле Чудес, и страна дураков прильнула к телевизорам.
Николай дотянулся до старенького кресла и, упершись в стол и пластиковую ручку, с трудом приподнял себя с кровати. Ножки стола заскрипели, кресло чуть катнулось в сторону, но дрожащие от напряжения руки удержали его. Секунду поколебавшись, примеряясь и чувствуя, что не должен промахнуться, он рывком швырнул безвольное тело в мягкое сиденье. Поерзал в нем, устраивая негнущиеся конечности. Вроде, нормально. Можно ехать.
В последнее время его немного разнесло. Кормили тут сносно, только слишком уж обильно. Не омары, конечно… Но, бывали дни, когда он не мог отказаться от любимой картошки. А по желанию пациентов (тут это делалось довольно часто), заказы на такую простую пищу выполнялись легко, даже с доброй улыбкой.
