Тишина на кладбище – особая. Это не отсутствие звука, а его густая, осязаемая сущность. Она впитывает в себя шорох крыльев вороны, скрип старого дерева, стук собственного сердца и превращает их в часть общего, вечного покоя. Александр знал эту тишину как никто другой. Она была его рабочим фоном, его единственным, по-настоящему честным собеседником.
Его мир был миром камня и памяти. Он не был гравером, высекающим новые имена, не был копателем, готовящим ямы для свежего горя. Он был полировщиком памятников. Реставратором забвения. Его миссия, как он ее понимал, заключалась в тонком, почти священном акте возвращения. Возвращения имен из небытия серости, лишайника и копоти времени. Он не приносил память – он лишь расчищал для нее место, позволяя буквам, высеченным десятилетия, а то и века назад, вновь сверкнуть под скупым светом.
Его инструменты были продолжением его воли: бормашины, снимающие слои грязи, алмазные диски, вгрызающиеся в гранит, войлочные круги, наносящие воск, который делал черный лабрадорит зеркальным, а белый мрамор – молочным и нежным. Работа требовала терпения, уважения и легкого отрешения. Нужно было любить процесс, а не результат, потому что результат был всегда временным. Камень снова покроется пылью, снова потускнеет. Его труд был сизифовым, и в этом была своя чистая, меланхоличная правда.
Александр предпочитал эту правду суете и шуму мира живых. Живые были непоследовательны, шумны, требовательны. Они носили маски, их слова часто расходились с делами. Их память была избирательной и капризной. Камень же был прост и честен. Он просто был. Он хранил то, что на него возложили, без искажений. Надгробие не лгало. Оно могло умолчать, могло стереться, но не солгать. В этом молчании, в этой непоколебимой твердости Александр находил странное утешение. Здесь, среди спящих имен, он чувствовал себя менее одиноким, чем в толпе на рынке.
Он разговаривал с ними, с этими Сергеями Петровичами, Аннами Ивановнами, младенцами Елизаветами, иноками и купцами. Не потому, что верил в призраков или ожидал ответа. Просто голос, даже шепот, нарушал гнетущее величие тишины и делал ее соразмерной человеку. Он комментировал погоду, сетовал на дороговизну бензина, делился простыми мыслями. Это был ритуал, знак уважения. Диалог в одном направлении, где ответом была лишь все та же, чуть менее тяжелая теперь, тишина.
Александр думал, что понимает камень. Что знает все его секреты. Он верил, что изнанка памятника – его тыльная, грубо отесанная грань, скрытая в земле, – это и есть окончательная истина. Там нет позолоты, нет полировки, нет красивых слов. Только сырая, необработанная порода. Он был уверен, что между лицевой стороной с ее эпитафиями и изнанкой с ее грубостью лежит вся правда о памяти: приукрашенное воспоминание с одной стороны и безличная материя вечности – с другой.
