Я проснулся.
Первым пришло ощущение – липкого, затягивающего плена. Не одеяло, а какая-то плотная плёнка сковала тело, не давая пошевелиться. Я попытался приподнять веки, и они разлепились с трудом, будто смоченные сахарным сиропом. Сознание плыло, было тяжело, пусто и странно безмятежно, как после долгой болезни, когда ты ещё не совсем вернулся в себя.
Потом почувствовал запах.
Медный, резкий, сладковато-прогорклый. Знакомый до тошноты запах крови. Не капли из порезанного пальца, а много. Очень много.
Лёгкая отрешённость сменилась нарастающей волной паники. Попытался сесть, и моё тело взвыло от протеста. Каждая мышца, каждый сустав ныли и гудели, будто я только что пробежал марафон с грузом за плечами. Нечеловеческая усталость, глубокая, костная.
Я опустил взгляд.
Руки. Мои руки были в крови. Засохшая бурая корка покрывала кожу от кончиков пальцев до локтей, забивалась под ногти. На простынях, скомканных и сползших на пол, красовались ржавые разводы и отпечатки. На моей белой футболке цвел уродливый багровый цветок.
– Что?.. – попытался я издать звук, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох.
Я свесил ноги с кровати, и ступни утонули во что-то влажное и холодное на ковре. Я не стал смотреть. Мозг отказывался складывать картинку воедино, цепляясь за обрывки вчерашних воспоминаний: ужин, телевизор, спокойный вечер. Обычный вечер.
Мне нужно было умыться. Смыть это. Смыть – и всё вернётся на круги своя.
Пошатываясь, я поднялся и побрёл в сторону прихожей, где было зеркало. Ноги подкашивались, в висках стучало. Шёл, не глядя по сторонам, боясь увидеть что-то, что разрушит хрупкий иллюзорный мир, в котором я ещё пытался укрыться.
Дошёл до зеркала и поднял голову.
В отражении на меня смотрел незнакомец. Бледный, осунувшийся, с всклокоченными волосами и пустыми, потухшими глазами. И на его шее, от уха до ключицы, расцветал причудливый узор. Не синяк, не сыпь. Яркие, кроваво-красные пятна, похожие на лепестки, только что сорванного цветка. Они будто светились изнутри, медленно, лениво отступая, растворяясь в коже на моих глазах. Я машинально потёр одно из них – кожа была чистой. Они исчезали.
И тут мой взгляд упал ниже, на тумбу у зеркала.
На ней лежал кухонный нож. Большой, с широким лезвием. Весь в тех же бурых разводах.
Лёд тронулся. Лёд в моей груди, в моей голове. Треснула скорлупа отрицания.
– Маша.
Её имени было достаточно, чтобы обрушить всю плотину. Я рванулся обратно, в спальню, сердце заколотилось так, что перехватило дыхание.
И увидел её.
