Прожектор на каске выел из темноты стену.
Стена как стена – панель, бетонная крошка, следы старой побелки. Хрущевка на Фрезерщиков, пятый этаж, внутри всё выбито и снесено к чертям, остался только несущий каркас. Воняет известкой, мышами и временем.
Павел сунул ломик в щель между плитами и надавил.
Штукатурка посыпалась нехотя, сухими серыми хлопьями. Работа – тоска. Сдавать объект послезавтра, а прораб уже трижды звонил, матерился. Павел ковырнул глубже, и край пласта отвалился ровно, как по линеечке.
За ним что-то блеснуло.
Он подковырнул грязным ногтем.
Калька. Пожелтевшая, сложенная вчетверо, хрупкая – казалось, тронешь, и рассыплется в труху. Павел развернул ее на колене, поднес к свету прожектора, и пальцы вдруг перестали слушаться.
Это был не план квартиры.
Он проработал в стройке двадцать три года. Он тысячи таких планов перебрал, вычерчивал, правил, сдавал. Здесь было другое. Тонкие, почти живые линии расходились от центральной оси. Вместо стен – ребра. Вместо санузла – таз, с аккуратной штриховкой. Сердце обведено пунктиром, будто его встраивали по желанию заказчика и не особо старались.
В левом верхнем углу – штамп. Круглый, синий, выцветший.
«Проект гражданина. Типовая серия II-03. Утверждено».
Масштабная сетка размечена не в метрах. В «годах эксплуатации».
Цена деления – пять лет.
По краям шли надписи. Канцелярский почерк, фиолетовые чернила, буквы с нажимом.
«Материалы: костная основа – сборная, допуск по износу 0,3. Мышечные ткани – композит. Кровеносная система – унифицированный блок».
«Срок сдачи – первый вдох».
«Периодичность техосмотра – 10 лет».
Павел сглотнул. В горле заскрипело, как по стеклу гвоздем.
Он хотел выбросить эту дрянь. Выкинуть в мешок с мусором, забить, забыть. Но рука не разжалась. Он смотрел на позвоночник, вычерченный тушью, – позвонок за позвонком, с размерами, с допусками, – и его собственный позвоночник отозвался глухой, гнилой болью. Там, между лопатками, будто песок насыпали.
Он сунул чертеж в карман спецовки и вышел на лестничную клетку.
Дома Павел не спал.
Он сидел на кухне, включил чайник и просто смотрел, как вода закипает. Калька лежала на столе. В темноте линии казались жирнее, будто их обвели свежими чернилами.
Он развернул лист. Пальцы оставляли на полях влажные следы.
Внизу, у самого сгиба, он заметил приписку. Мелкую, почти стертую – видно, кто-то дописывал уже потом, красными чернилами, торопливо.
«Внимание! Экземпляры, не прошедшие контроль ОТК, подлежат возврату на доработку. Брак утилизируется на месте методом осыпания. Допустимый срок эксплуатации дефектных единиц – 30–45 лет».
