Осень в Москве – это время, когда город гниёт.
Не быстро, не на глазах. Медленно, с достоинством. Листья превращаются в бурую слизь под ногами, асфальт трескается, и из этих трещин лезет холод. Воздух становится плотным, мокрым, им трудно дышать, он оседает на лёгких серой плёнкой.
Александр дышал этим воздухом десять часов подряд.
Стройка называлась «ЖК Золотая Заря», но золота там не было. Была глина, в которой увязали сапоги. Была ржавая арматура, торчащая из фундамента, как рёбра дохлого зверя. Была бетонная пыль, которая въедалась в кожу, забивалась в ноздри, скрипела на зубах.
Александр месил раствор.
Цемент, песок, вода. Лопата входит в сухую смесь с глухим звуком, переворачивает серую массу, снова входит. Спина горит, ладони стёрты в кровь, но остановиться нельзя – прораб смотрит из бытовки, прищурив поросячьи глазки.
– Шевелись, Сашок! Не дома!
Он шевелится.
Лопата входит, переворачивает, входит.
Восемь часов. Перерыв – пятнадцать минут. Доширак, залитый кипятком из общего чайника. Пластиковая вилка гнётся, доширак холодный, но Александр не чувствует вкуса.
Он смотрит на свои руки.
Кожа на ладонях стёрта до мяса. Водяные мозоли лопнули, под ними открылась розовая, влажная плоть. Края ссадин белые, размокшие от пота. В складках запястий – чёрная кайма из цементной пыли, смешанной с грязью.
Он трогает пальцем открытую рану.
Боль приходит не сразу – сначала тупая, потом острая. Хорошая боль. Чистая. Она отвлекает от другой боли, той, что сидит в груди и пульсирует в такт сердцебиению.
Эта боль не имеет названия.
Она появилась три недели назад.
-–
Пиццерия находилась в полуподвале старого дома на Садовом кольце.
Александр заметил её случайно – просто поднял голову, проходя мимо, и увидел свет в окнах. Тёплый, оранжевый, живой. За мутным стеклом горела вывеска: «Виа Грация». Буква «ц» не работала, мертво чернела пустотой.
Был вторник, половина девятого, и у Александра не осталось сил ехать домой.
Он толкнул дверь.
Внутри было тепло. Пахло дрожжами, сыром и чем-то сладковатым – не едой, нет. Чем-то другим, неуловимым, отчего у него свело скулы.
В пиццерии не было посетителей.
Все столики пустовали, стулья стояли ровно, на скатертях лежали идеально сложенные салфетки. Только у окна одиноко темнела пепельница с остывшим окурком.
За стойкой стояла девушка.
Она месила тесто.
Александр хотел сказать: «Здравствуйте, есть свободный столик?», но слова застряли в горле, прилипли к нёбу, превратились в сухой комок.
Она не подняла головы. Руки двигались ритмично, сильно, с хрустом выдавливая воздух из белой упругой массы. Пальцы вминались в тесто, тянули, сворачивали, снова давили.
