Крикуны
Пролог
Тридцать лет назад. Осень.
Лесник Игнат проснулся от того, что крикуны замолчали.
Весь вечер они голосили в чаще – протяжно, жалобно, будто дети плакали. А тут разом стихли. Тишина навалилась такая плотная, что заложило уши, и в этой тишине каждый звук – собственное дыхание, стук сердца – казался оглушительным.
Игнат сел на лавке, прислушался. В избе было темно, только в углу теплилась лампадка перед иконой. Дочь, шестилетняя Анюта, спала на своей кроватке у печки. Он нащупал ногами валенки, поднялся, подошёл к окну.
За стеклом – ни огонька. Луна ещё не взошла, и тьма стояла такая плотная, что, казалось, до неё можно дотронуться. Игнат провёл ладонью по запотевшему стеклу, вглядываясь в черноту. Лес за околицей молчал. Даже ветки не шевелились, даже листья не шуршали – лес замер в ожидании.
Что-то было не так. Что-то давило на грудь, мешало дышать.
Игнат вернулся к кроватке и похолодел: Анютина постель была пуста. Одеяло сбито, подушка валялась на полу. Он протянул руку – простыня ещё хранила тепло детского тела, но самой девочки не было.
– Анюта! – крикнул он, но голос сорвался, утонул в тишине.
Выбежал в сени, рванул дверь – она была распахнута настежь. На снегу – мелкие следы босых ног, уходящие прямо в лес. Они были такими чёткими, будто их только что оставили, и вели в самую чащу, туда, где даже днём было сумрачно.
Игнат кинулся в избу, натянул тулуп, сунул ноги в сапоги, схватил фонарь. Тепло дома осталось за спиной, и холод сразу же пробрался под одежду, сковал грудь ледяными пальцами. Он бежал по следам, проваливаясь в сугробы, кричал до хрипоты:
– Анюта! Доченька! Ау!
Лес молчал. Даже ветер стих, даже ветви не скрипели. Только снег поскрипывал под сапогами да собственное дыхание вырывалось белым паром. И ещё – сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Следы привели его к Чёрному Логу. Игнат остановился на краю оврага, осветил фонарём дно. Там, внизу, среди голых коряг, стояла его избушка – та самая, в которой он жил до того, как построил дом в селе. Заброшенная, почерневшая, с заколоченными окнами. Сейчас в одном из них горел свет – тусклый, желтоватый, как от свечи.
Игнат смотрел на этот свет и чувствовал, как холод ползёт по спине, забирается под одежду, сжимает сердце ледяными пальцами. Он знал, что не должен туда идти. Но следы вели прямо к избе.
«Господи, – подумал он, – только не это. Только не она».
В голове пронеслось: десять лет он кормил Бабая своим страхом, десять лет держал его на расстоянии ценой собственных кошмаров. А теперь страх пришёл за самым дорогим. Игнат вдруг понял: он боится не за дочь. Он боится за себя. Боится остаться без неё. И этот страх – самый сильный, самый липкий – сейчас, кажется, притягивает тьму быстрее, чем любой крик.
